Антон Атри – Наследная Царевна (страница 20)
Глава четвертая
Про Камнетопь, русалку и сожженный город
С неба, точно поседевший от увиденных ужасов снег, все еще падал пепел. Сгоревших домов было столь много, что ветер, подхватывая грязно-серые хлопья, без труда засыпал ими всю округу. Ступая по выжженной, раскисшей от крови и грязи земле, вдыхая едкий смрад дыма и обожженной плоти, Марья не могла поверить своим глазам. Селения, довольно крупного, некогда полного смеха и веселья, где в хорошие годы даже открывали собственную ярмарку, привлекая весь окрестный люд, боле не существовало. Там, где когда-то царствовала жизнь, теперь поселились смерть, разорение и пустота. Лишь падальщики-вороны жадно следили за непрошеной гостьей с обугленных остовов домов, отгоняя ее прочь от своей добычи громкими, резкими криками. Царевна бросала на них взгляд, они чуяли ее право и тут же поднимались подобру-поздорову на крыло. Но стоило ей уйти подальше, как сразу возвращались к своему мрачному пиру, выклевывая мертвецам глаза. Мертвецы. Их было не счесть. Они были всюду. Мужчины и женщины. Старики и малые дети. Изрубленные и сожженные. Встретившие смерть лицом к лицу и павшие в тщетной попытке избежать страшной участи.
– В-воды…
С хриплым стоном человек, которого царевна тоже приняла за мертвого, вдруг уцепился за подол ее плаща. Марья опустила на него взор. На бледном, без единой кровинки лице, вымазанном сажей, лихорадочно горели глаза.
– Во… воды-ы-ы… – вновь прохрипел он, едва ли видя ее из-за грани Нави: рана, жуткая, рваная, заставила его внутренности вывалиться, перемешиваясь со склизкой грязью. Человек, конечно, был уже не жилец. И вода ему уже была совсем ни к чему. Впрочем, и оставлять несчастного страдать было негоже – а потому, обнажив клинок, Марья одним ударом прекратила его мучения. И, выдернув подол плаща из ослабевших пальцев, пошла прочь.
Путь ее лежал к окраине села – туда, где приросла давным-давно к нему крохотная деревенька. Как сказывали слухи, на окраине ее, на утесе у обрыва, что возвышался над рекою, невесть сколь лет уже обретался древний старец. Мудрец, столь богатый знаниями, что молва о нем разлетелась далеко за пределы окрестных земель. Тем и навлекла на селян страшную беду.
Царевна знала, кого встретит там. Знала. Ждала этой встречи и страшилась ее одновременно. Сколько лет минуло с тех пор, как судьба случайно свела их? С тех пор, как последний раз, поддавшись слабости, пойдя на поводу у собственных чаяний, дав с удовольствием себя обмануть собственным надеждам, она ощущала себя в его объятиях. Дюжина? Больше? Не счесть. Впрочем, то было и неважно. Те слабости давно в прошлом. А нынче она искала встречи с тем, кого когда-то звала своим Чародеем, а после узнала вновь как Зримира, совсем по иному поводу.
Подъем на утес по крутой, изрытой сапогами дорожке быстро закончился. Дышать здесь, не в пример сожженному селу, было куда легче. Налетающий с реки ветер уносил смрад вниз, и, коль не оглядываться, можно подумать даже было, что и нет там, позади, никакого ужаса.
– Зачем ты здесь?
Он стоял к ней спиной неподалеку от низкой, неказистой избы, окруженный воинами, и тяжело опирался на меч, что вонзен был в тело распростертого на земле старца. Тот лежал, широко раскинув руки, и глядел в небо мертвыми незрячими глазами. Чародей же, или, как когда-то давно он попросил себя звать, Зримир, как оказалось, сменил теперь свои привычные одежды черным, подбитым мехом плащом да вороненой сталью чешуи. Марья не могла видеть его лица, но того и не требовалось. Ведь с неимоверным удивлением поняла она, что за ледяным, полным неимоверной усталости гласом все еще, как и в той треклятой корчме, чувствует его. Своего Чародея. Того самого, что когда-то давным-давно подарил ей звезду с неба. Того, с кем лакомилась сахарными петушками на ярмарке. С кем глядела мир, мечтала и любила.
На короткий миг царевне показалось, что стоит ей подойти, обернуть его к себе силой, встряхнуть за плечи грубо, с жаждою, и эта темная оторопь спадет с него безвольным саваном. Воротится улыбка да цвет на лицо. Зазвучит вновь звонкий смех с колкой шуткой. Она почти уже сделала этот шаг, точно завороженная, но в последний момент одернула себя. Ведь, что бы ни жаждало ее сердце, разумом царевна хорошо понимала – былого не вернуть. Хоть от знания этого ей и хотелось выть раненым зверем. Так, чтобы бушевали, взбивая воду пеною, волны. Чтобы хлестал по земле ливень да гремела гроза, раскалывая равнодушное серое небо.
– Я здесь, чтобы остановить тебя. Сделать то наконец, чего не смогла когда-то. На что духу не хватило. Пришла, чтобы ошибки собственные исправить.
Марья спокойно оглядела воинов, сжимающих рукояти пик, мечей и топоров до бледных костяшек на пальцах. Она, в отличие от них самих, не боялась. Жалкая горстка людей не могла ничего противопоставить морской царевне, что пришла к ним с одним твердым намерением: покончить со всем здесь и сейчас.
– Остановить, значит.
Чародей по-прежнему не оборачивался.
– Да. Коль ты сам в своих бесчинствах остановиться не можешь…
– Не хочу, быть может?
Он наконец повернулся, и Марья с ужасом поняла, что едва узнает некогда любимое, знакомое до каждой реснички лицо. То, на которое могла она глядеть часами, пока Чародей корпел над книгами в дрожащем свете свечей.
Багровые тени под глубоко впавшими глазами старика, сухая, блеклая седина некогда блестящих шелком вороновых волос. Заострившиеся, точно перед смертью, скулы и нос.
– А ты, как я погляжу, хочешь жизнью ради мертвых рисковать?
– Мертвых? Это ведь ты их убил. Их всех… – Марья буквально выплюнула слова ему в лицо и горько вопросила: – Скажи на милость, что сделали тебе эти люди?
В душе она корила себя за то, что говорит с ним вместо того, чтобы напасть, повергнуть наземь в поединке и убить, но просто не могла иначе. Потому как, помимо того, чтобы остановить Чародея, жаждала она не меньше скинуть наконец тяжкий камень вины с собственного сердца. Камень, избавиться от которого, как она ни старалась, не выходило.
– Я ли? – Чародей же, кажется, говорил охотно. Так, точно рад даже был их встрече. Точно ждал ее все эти годы. Точно сам хотел если не оправдаться, то хотя бы объясниться. – Сгубил их вот он. Глупец этот и его ослиное упрямство, – он бросил взгляд на тело под ногами. – Я ведь пришел не за их никчемными жизнями, какой от них прок? Здравствующих аль мертвых? Я пришел за бесценными знаниями, Марья. И все были бы живы, если бы старый осел согласился все рассказать мне по-доброму. Но для него таинство знаний оказалось важнее тех, с кем он прожил бок о бок много лет. Так рассуди, морская царевна, кто виноват? Я или его упрямство?
Марья, точно не услышав, процедила:
– Знания? Да на что они тебе? Взгляни на себя, Чародей, – она горько вздохнула, – неужто сам не видишь? Навь укрыла тебя своим саваном, и смерть уже не за горами. Так…
– Смерть… – он с веселой усмешкою перебил ее и словно бы уже собрался что-то рассказать. Что-то крайне важное, значимое для себя. Что-то, чем поделиться жаждал с близкой некогда себе душой. Но затем отвернулся, сгорбившись, как-то по-звериному оглядел свою рать и тихо, словно через силу рассмеялся. – Иди прочь, царевна. Нечего мне нынче с тобой делить да силой меряться. Не пришло еще наше время. Уходи и не ищи меня больше. Потому как говорю тебе – вновь мы миром не разойдемся.
– Наше время давно ушло.
И не подумав его послушаться, царевна потянула из ножен клинок.
– Все закончится здесь и сейчас. Для всех вас.
Она обвела воинов тяжелым взглядом, и Чародей, криво усмехнувшись, кивнул.
– Я знал, что ты так скажешь.
А затем, вдруг обернувшись черным вороном, рухнул с утеса вниз.
– Чародей!
Неистово закричав, Марья бросилась вперед, прямо на заступающих ей дорогу воинов. Отбила один удар, другой, ответным взмахом развалила напополам сразу трех врагов, забрызгав их кровью себя и прочих. А затем, орудуя своим тяжелым, острым, точно бритва, клинком, принялась прорубать себе путь к обрыву. Так, словно в руках у нее была коса, а супротив не люди стояли в броне, а весеннее разнотравье.
– Чародей!
Сраженные ее страшными ударами враги гибли, место павших воинов занимали все новые витязи, не способные ни сбежать, ни отступить, а она, убивая их одного за другим, все кричала и кричала в бессильной ярости:
– Чародей!
А в небе громадная птица почти уже обернулась крохотной, теряющейся в разродившихся наконец дождем тучах черной точкой…
– Кощей Бессмертный? – царевич, недоверчиво поглядев на Марью, тряхнул головой. – То тот самый, которым бабки детей пугают? Да как же такое возможно? Он же сгинул! Мертв! Да так давно, что о тех временах и памяти никакой не осталось.
– Не мертв… – Марья хмуро покачала головой. – Лишь заточен на веки в собственном замке, что на острове Буяне.
– Заточен? Столько лет?
– И даже больше. Нельзя, царевич, Кощея убить, ибо смерть его не с ним, не подле даже, а надежно спрятана. И где – ни единой душе во всем мире триедином не ведомо.
– Все одно – ничего не ясно! Пусть не мертв Бессмертный, заточен. Разница невеликая. И, коль так, как тогда он отца моего похитить смог?