Антон Абрамов – Высокий воротник (страница 3)

Я помню не боль, как все думают, а воду в тазу, серую от мыла, руку миссис Харпер у моего локтя, мамин голос за дверью, где она молилась так строго, словно молитва была замком, который можно закрыть снаружи, и стук каблука по половице всякий раз, когда она останавливалась на одном слове.

Она не вошла сразу, и я тогда решила, что мать, которая боится увидеть дочь в крови, все равно остается матерью, если стоит за дверью и не дает дому развалиться; позднее мне стало горько от этой мысли, однако горечь иногда приходит уже после того, как человек успел назвать ее благодарностью.

Ребенка завернули в простыню, где на углу была старая синяя вышивка, и я увидела только щеку, сморщенную, красную, сердитую от света; он открыл рот, не издав звука, и это молчаливое движение показалось мне важнее всякого крика, поскольку мир уже приготовил ему много слов, а он в первую минуту оставил их миру.

Я не пишу его имени, хотя рука тянется, и чернила на кончике пера темнеют от ожидания; имя, оставленное на странице, становится ручкой на двери, за которую всякий чужой может взяться, а я слишком хорошо знаю, как быстро люди входят в комнату женщины, когда думают, что имеют право.

Мне принесли слово, которое я тоже не запишу, потому что оно короче молитвы, короче фамилии, короче детского ногтя, но в нем нашлось место для постели, простыни, мужского отсутствия, женского шепота, церковной скамьи и для всех глаз, которые на следующее воскресенье смотрели на меня не прямо, а в сторону, где стоял мой грех.

Мама велела мне держать голову выше, и я послушалась, хотя высоко поднятая голова может быть не гордостью, а способом не захлебнуться; у нее были сухие пальцы, пахнущие щелоком, и когда она поправила мне воротник, я почувствовала, что ее любовь всегда застегивается первой, раньше жалости, раньше нежности, раньше вопроса, хочу ли я дышать.

Миссис Харпер взяла сверток осторожно, как берут горячий хлеб, который еще нельзя резать, и я увидела на ее рукаве след муки; глупая, я тогда обрадовалась этой муке, потому что человек с мукой на рукаве кажется домашним, а дом, даже чужой, легче выносить, чем пустую дорогу.

Я не отдала его, если эту страницу когда-нибудь прочтет тот, кто любит короткие приговоры; я положила его туда, где у него будет молоко, крыша, сухая пеленка и фамилия, которую можно произнести в церкви без кашля в кулак.

У меня были руки, грудь, стыд и маленькая кровать у стены, где сквозило от окна; ребенку, которому предстоит вырасти среди людей, одних рук мало, поскольку руки устают, грудь пустеет, стыд кормит только тех, кто им торгует, а фамилия, написанная в книге, иногда греет сильнее одеяла.

После того дня я долго не могла смотреть на чистое белье, потому что белое хвалят за отсутствие пятна, а мне всякий раз хотелось спросить, кто решил, что отсутствие видно лучше, чем труд, которым пятно вывели; женщина после родов похожа на такую простыню, и все вокруг радуются, когда на ней уже нельзя прочитать ночь.

Мама гладила наволочки у печи, и утюг шипел, встречая влажную ткань; она двигала им медленно, с силой, и я поняла, что, будь у нее власть, она прошлась бы горячим железом по моей жизни, разгладила бы складки, выжгла бы пятна, оставила бы меня чистой, жесткой, удобной для воскресного света.

Я хотела ее ненавидеть, но ненависть требует простора, а у дочери в материнском доме простора меньше, чем у булавки в подушечке; поэтому я благодарила, слушалась, молчала, а когда она уходила спать, открывала окно на палец и ловила холод губами, чтобы убедиться, что внутри меня еще есть место, куда чужой закон еще не добрался.

Если Господь видел ту комнату, пусть Он знает и то, что я выбирала не между ребенком и собой, как потом станут шептать, а между двумя голодами, один из которых плакал у моей груди, а другой стоял вокруг нас в виде зимы, соседей, книги рождений и двери, за которой мать считала мои вдохи.

Молоко надо держать в холоде, но человека нельзя оставлять там надолго, и все же меня оставили достаточно, чтобы я научилась не дрожать перед людьми; когда я улыбаюсь у церкви, они думают, что я смирилась, хотя смирение, если присмотреться, часто выглядит так же, как человек, который бережет силы до дороги.

Сегодня я записала рецепт, а между строк положила то, что нельзя называть, и мне легче от мысли, что бумага умеет быть кухонной тряпкой, пеленкой, саваном и дверью; кто откроет ее без любви, увидит молоко, холодную комнату, тонкую ткань, а кто прочтет сердцем, услышит, как ребенок, имени которого я не пишу, дышит там, где чернила кончаются.

Глава вторая. Горло под тканью

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.