Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 9)

— Господин Маркин, — произнесла Ядрова уже ледяным голосом, — не является нагрузочным расчетом пола. Пусть поставят в коридор и ждут меня.

Шаги удалились.

Кравец, возившийся у крепления станка, фыркнул в кулак.

— Простите, — сказала Ядрова, обращаясь к Лидии. — Вечером это будет усиливаться.

— Дом переживет.

— Я о людях.

Лидия чуть улыбнулась.

— Их мне жаль меньше.

Ядрова посмотрела на нее внимательно, уже без прежней сухой настороженности.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда еще один вопрос. Сможете к вечеру сами запустить маятник?

— Если после проверки не найду причин отказаться.

— Я бы хотела, чтобы его запускал человек, который умеет различать жест и работу.

— А публика?

— Публика переживет.

На пороге появился Кравец, уже в своем обычном ироническом равновесии.

— Я, конечно, за то, чтобы публика терпела все, что ей угодно, — сказал он, — но сперва мы покажем нашей гостье западную лестницу. Пусть знает, где здесь можно сломать шею честно, а где только символически.

Они вышли из залы через боковой проход.

Западная лестница оказалась уже не парадной и не служебной в современном смысле. Она принадлежала старому дому, который не делил ходы по иерархии с поздней аккуратностью. Узкие каменные ступени, местами просевшие; стена, побеленная давно и неровно; перила, собранные заново, но по старому рисунку; маленькие оконца, через которые виден был склон и линия дороги. Здесь особенно ясно чувствовалось, как разные века накладывались один на другой не слоями, а привычками. Кто-то когда-то поднимался по этим ступеням с журналами наблюдений, кто-то — с углем, кто-то — с письмами, кто-то — с инструментом для ремонта щели купола. Ступени помнили вес всех одинаково.

— Отсюда проще выйти на архив и башню, — сказал Кравец. — И наверх к галерее тоже можно, если не хотите звенеть по центральной железке.

— А другие ходы?

— Есть еще основной марш, с которым вы уже здоровались. Есть технический подъемник со стороны нового блока, но это уже поздняя роскошь. Есть пара внутренних лазов, которые мы законсервировали и никому не показываем, чтобы не возбуждать романистов.

Лидия посмотрела на него.

— Не люблю, когда меня заранее причисляют к плохому жанру.

— Плохой жанр тут привозят без вас, — сказал Кравец. — С лентами, шампанским и речами.

С нижней площадки донесся второй за день звон кабины. На верхнюю станцию пришла новая группа.

Голоса сразу сделались гуще. В них уже слышались гости, а не служба: смех, повышенная светская ясность произношения, вопросительные интонации людей, привыкших, что им отвечают быстро.

Ядрова повернула голову на звук и резко, почти незаметно, сжала пальцы в перчатке.

— Началось, — сказала она.

— Что именно? — спросила Лидия.

Ядрова посмотрела туда, где за стенами дома нарастал шум подъема, потом — обратно, на черную линию меридиана, уходившую из залы к двери.

— Сейчас все захотят, чтобы место заговорило, — сказала она. — А мне всегда интереснее, что оно скажет без них.

Лидия ничего не ответила.

Она снова посмотрела на белый круг, на дверь с темным засовом, на лестницу к галерее, на часы, спрятанные в башне, на архив, где порядок уже держал свою оборону, на щель купола и грузную механику сектора. Дом складывался в ясную схему и при этом упрямо не хотел сводиться к схеме до конца. Так бывает с хорошими приборами, сделанными людьми, которые понимали: мера существует не для того, чтобы упростить мир, а для того, чтобы выдержать его сложность.

Вечером сюда приведут гостей и попросят время качнуться им на радость.

Дом, по ее ощущению, не испытывал по этому поводу никакого энтузиазма.

Глава третья. Устав

К полудню дом сменил голос.

Утром в нем еще держалась инженерная тишина: шаги по камню, сухой звон лестницы, дыхание вентиляции в архиве, редкий удар часов, короткие фразы людей, занятых делом. Теперь к этому примешались другие звуки — мягкое шуршание дорогой ткани по перилам, смех, в котором заранее слышалась публика, осторожные передвижения тех, кто боится испачкать обувь на горе, шепот менеджеров, уже распределяющих, кого куда посадить и кому в каком месте подать правильный бокал.

Лидия заметила перемену еще на западной лестнице.

Сверху доносились голоса новой группы гостей. Внизу по коридору прошли двое рабочих с узкой витриной, обитой серой тканью, и оба несли ее так, как носят вещь не очень тяжелую, но уже опасную своей чужеродностью. За ними двигался молодой человек в безупречно сидящем пальто и с папкой в руках; он говорил тихо, без нажима, однако вокруг него все начинало идти в нужном ему порядке. Лидия видела таких людей на больших реставрационных заказах: они не владеют пространством, они его дисциплинируют, подгоняя под презентацию, график, поток гостей и медийный кадр.

— Это Баринов, — сказал Кравец у нее за плечом. — Наш будущий ландшафт, гастрономия, премиальный снег и прочая высота.

Лидия остановилась на площадке и посмотрела вниз.

Михаил Баринов действительно выглядел не человеком горы, а человеком переговорной, который временно поднялся сюда в дорогом пальто и уже мысленно обложил хребет операционной моделью. Высокий, гладкий, с аккуратной сединой у висков, он говорил в полоборота с сотрудницей фонда и при этом успевал жестом убрать витрину на полшага левее — не от раздражения, а по привычке к идеальной логистике. Он ничего не делал резко. От резкости остаются следы, а таким людям следы противопоказаны.

— Премиальный снег? — переспросила Лидия.

— Ну а как еще, — буркнул Кравец. — Снег, который приносит правильный средний чек.

Ядрова не обернулась, но сказала сухо:

— Леонид.

— Я молчу, Елена Константиновна. Просто обогащаю словарь.

Ниже по лестнице прозвучал еще один голос, женский, слабее, с той осторожной усталостью, когда человеку давно уже тесно в собственных силах, но он приучен держаться и потому слабость его слышится не как просьба о помощи, а как лишний расход воздуха.

— Павел, не надо. Я сама.

Лидия посмотрела вниз снова.

На площадку вошла пожилая женщина в темно-синем пальто и мягком сером шарфе, затянутом слишком плотно для комнаты. Она шла медленно, придерживая рукой перила и не замечая, что сын — тот самый молодой человек с камерой — почти инстинктивно страхует ее плечом, не касаясь. Лицо у женщины было тонкое, уставшее, и вся она производила впечатление человека, который долго живет рядом с вещью, о которой никто не должен знать всего до конца.

Павел Лисицын. Значит, это и есть Тамара.

Лидия отметила, как при ее появлении Ядрова едва заметно замедлила шаг. Совсем немного. Сторонний человек, не привыкший смотреть на людей как на узлы усилия, этого не заметил бы. Но Лидия замечала такие вещи профессионально: микросдвиги, возникающие у человека до слов, до интонации, до осознанного решения.

Тамара подняла глаза и встретилась взглядом с Ядровой. Никакого театра в этом мгновении не было. Ни нежности, ни открытого напряжения, ни фамильярности старых союзников. Просто очень короткая пауза, слишком наполненная для случайной встречи.

— Тамара Сергеевна, — сказала Ядрова. — Вас провели в комнату?

— Да. Павел уже все устроил.

— Если устанете, скажите Ирине Александровне, чтобы сдвинули ужин. Вы сегодня не обязаны…

— Обязана, — перебила ее Тамара с тихим раздражением. — Не начинай.

Ядрова опустила голову, принимая удар без ответной жесткости.

Павел переводил взгляд с одной на другую, не вмешиваясь. Камера у него висела на груди, как дополнительный орган, которому он доверял больше живых людей.

— У вас тут все по-прежнему, — сказал он. — Только двери подороже.

— Это не всегда недостаток, — заметила Ядрова.

— Я знаю. Недостаток — когда вместе с дверями дорожают версии.

Тамара едва слышно сказала: