Антон Абрамов – Общий воздух (страница 2)

Лада закрепила бедро в упоре у перехода и достала из сумки рифлёное кольцо — мягкую, на первый взгляд почти игрушечную тактильную метку, которую человек мог узнать в темноте или в задымлённом отсеке одной рукой, не видя маркировки. Кольцо означало воздух и путь к защищённому объёму. Когда-то, ещё на Земле, Лада убила почти год на то, чтобы доказать проектировщикам простую вещь: цвет в аварии — роскошь, форма — необходимость. Уставший, задыхающийся, дезориентированный человек не обязан помнить чужие цветовые коды. Но он должен на ощупь отличать спасение от запрета.

Она приложила кольцо к обшивке и с усилием прижала липкий слой.

В этот момент станция очень тихо сменила тон.

Не завыла, не задрожала, не включила тревогу. Просто привычный многослойный шум внутренней жизни — насосы, вентиляторы, сервоприводы, далёкий скрип термокомпенсатора — чуть отступил, освобождая место системному сигналу приоритета.

Лада застыла.

На ближней панели вспыхнула жёлтая строка. Ещё одна. Затем вся центральная полоса экрана занялась белым:

СОЛНЕЧНАЯ СЛУЖБА. УТОЧНЁННЫЙ ПРОГНОЗ. ПРИОРИТЕТ ВЫСОКИЙ.

Не отталкиваясь от упора, она только подтянула к себе планшет на шнурке и открыла пакет.

График потока частиц уходил вверх почти вертикально.

Ещё час назад они шли по хвосту стандартного предупреждения: неприятно, но не критично, обычная работа для станций вне магнитной защиты Земли. Теперь это был уже не хвост, а фронт.

Лада быстро пролистала параметры. Плотность, скорость, ориентировка выброса, расчёт по переднему краю, поправка на трассу.

Первый расчёт давал чуть больше двух часов до возможного пика. Лада слишком хорошо знала цену таким цифрам: в глубоком космосе считают не пик, а время, за которое успеешь спрятать людей. Передний пакет мог съесть этот запас куда быстрее модели.

Она щёлкнула общим каналом:

— Лев. Приоритет высокий. Буря выросла.

Ответ пришёл мгновенно, без сонной насмешки, которой Басов сопровождал утро ещё минуту назад:

— Вижу. Иду к посту. Трафик?

Лада уже открывала карту коридора.

В пустоте между двумя условными значками Земли и Луны светились три движущиеся метки. Ещё до сигнала они были просто частью бортовой картины дня — как фонари на ночной дороге. Теперь каждая из них становилась судьбой.

Первая мигнула красным.

«Луч-7 » . Аварийный запрос на приём. Потеря части ориентационного контура.

Вторая — почти без паузы:

«Самарканд». Экстренное укрытие. Старый стандарт сервисного борта.

Третья пришла через две секунды, и этого оказалось достаточно, чтобы у Лады внутри возникло очень нехорошее предчувствие.

«Медея». Медицинский модуль. Пациент на поддержке. Приоритет жизнеобеспечения.

Станция словно чуть сузилась вокруг неё.

Она всё ещё держала пальцы на тактильном кольце. Воздух. Путь к укрытию.

Три корабля шли к ним одновременно.

— Лада, — сказал в общем канале Басов. — Считать людей.

И она уже считала.

Не корабли. Не тонны груза. Не научный статус миссий. Людей.

Потому что любая большая авария на орбите рано или поздно сводится к арифметике, которой очень не хочется заниматься вслух.

Глава вторая. Семь мест

Сначала Лада сосчитала людей по памяти.

На станции — двое: она и Басов.

На «Луче-7», если транспортный манифест не врал, три человека. Командир, пилот, специалист по образцам.

На «Самарканде» — двое. Капитан и борттехник. Водяные буксиры не брали лишних — там каждый лишний килограмм потом превращался в раздражающую запись в сводке топлива.

На «Медее» — трое. Врач, медицинский техник, пациент в капсуле поддержания.

Десять.

Потом она открыла пределы укрытия и сосчитала ещё раз — уже не людей, а места, на которые станция имела право обещать выживание.

Главный защищённый объём «Радиант»: семь человек, тридцать шесть часов полной автономии, подтверждённая стойкость по радиационной нагрузке, замкнутый цикл жизнеобеспечения, резерв по воде.

Второй объём, «Лира», когда-то проектировался как дополнительное штормовое укрытие. Потом его начали переделывать в гостевой модуль: с него сняли часть воды из секций защиты, разомкнули один из коллекторов и поставили панорамную вставку там, где инженеры прежней школы предпочли бы лишнюю массу.

Нормативное число мест, которые станция могла гарантированно закрыть по штатному штормовому укрытию: семь.

Лада перечитала цифры, как будто от повторного чтения они могли стать менее оскорбительными.

Нет.

Семь.

«Перевал» проектировали под одну нештатку за раз: дежурная пара, пришедший экипаж и короткий запас на случай задержки отхода. Три аварийных запроса в одном окне считались не невозможными — статистически неприличными.

Басов уже ждал её в центральном посту. Он пристегнулся носками к полу и стоял слегка наклонившись к главной панели — поза неустойчивая на Земле, но очень устойчивая в невесомости, если нужно быстро метаться взглядом между тремя экранами.

— Говори, — сказал он.

— Десять душ. Семь гарантированно закрываемых мест по штатному штормовому укрытию.

Басов коротко кивнул. Не потому, что новость не ударила. Просто хороший командир никогда не тратит первые секунды на выражение лица.

На боковом экране уже висел пакет от Центра. Никакого решения пока не было — только подтверждение принятия приоритетов, запросы по техническому состоянию и обычная в таких случаях формулировка: «ожидайте распределения».

На Земле любили слово «распределение». Оно звучало аккуратно и почти управляемо. Лада слишком хорошо знала, что на борту оно часто означает: сейчас в красивых глаголах вам сообщат, кого система считает более важным для выживания.

— Пакеты по кораблям? — спросила она.

— Открыты. Начнём с «Луча».

Лада кивнула и вывела технический профиль на общий экран.

«Луч-7» был научным кораблём короткого цикла — лунный перелёт, посадочный модуль, забор образцов, обратный вылет. Ничего экзотического, никакой героики прошлого века. Рутинная работа, которой космонавтика и взрослеет: не одна великая экспедиция на поколение, а десятки рейсов, после которых остаются не плакаты, а таблицы. У «Луча» умер правый пакет ориентационных микродвигателей; корабль держал устойчивость только на частичном резерве, а на тонких коррекциях уже начинал жечь то топливо, которое должно было оставить ему запас на манёвр отхода.

— Дотянут до нас, — сказал Басов. — Обратно на своих — уже вопрос.

Следующим был «Самарканд».

Водяной буксир шёл от перерабатывающего узла у южного лунного полюса. Вёз лёд после очистки, сервисные картриджи, мембраны, регенерационные реагенты. Масса воды в баках — восемнадцать целых шесть десятых тонны. Стыковочная механика была у него штатная; беда начиналась дальше, в сервисной части, где старые грузовые серии любили свои собственные обходы, рукояти и переходы.

Лада задержала взгляд на строке с грузом.

Вода.

Не спасение само по себе — просто масса в правильном месте. Иногда в космосе этого уже достаточно, чтобы расчёт начал разговаривать другим тоном.

— «Самарканд» просит любой порт, — сказал Басов. — И предупреждает: автоматику согласования не переоценивать.

— Это хорошо.

— Что именно?