Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 2)
— Откройте.
— Ты сейчас сожжёшь не то, что думаешь.
— Тогда, может быть, впервые станет видно, что вы прятали.
Соня отступила к столу. Бутылка в её руке блеснула в аварийном свете. Женщина шагнула к ней. Движение вышло слишком быстрым для человека, который минуту назад казался мраморным. Диктофон сорвался, ударился о край стола. Что-то стеклянное полетело на пол и разбилось.
Запах стал таким густым, что им можно было резать.
Дальше мигнул свет.
Один раз.
Второй.
И погас.
Дом на секунду замолчал целиком. Даже море перестало быть собой — осталось только чёрное давление за окнами.
— Соня! — завопила Вера.
Это был первый настоящий крик за ночь, и он всё сломал.
В темноте что-то вспыхнуло — коротко, голубовато, как если бы кто-то чиркнул нервом. По полу хлестнула живая искра, мгновенно разросшаяся в лихорадочную линию. Огонь несся вперед, пульсируя в такт чьему-то безумному дыханию — слишком стремительный, чтобы быть просто стихией. Пламя вгрызлось в дерево стола, жадно перекинулся на бумаги — стремительно и беспощадно. Было в этом что-то интимное: казалось, вещи сами подставлялись под удар, истосковавшись по теплу пожара.
Женщина что-то сказала — резко, на выдохе. Соня кашлянула. За красной дверью в глубине снова ударили.
Вера бросилась вперёд.
Горячий воздух уже сворачивался в коридоре тугими, почти видимыми слоями. Дым шёл снизу, странно белый у пола и чёрный под потолком. Красная дверь была совсем рядом. Ручка раскалилась так быстро, что Вера едва не содрала кожу с ладони, когда дёрнула её на себя.
Заперто.
Слева, в нише, под грязным стеклянным колпаком висел рычаг с выцветшей табличкой. На ней можно было разобрать только первые слова:
АВАРИЙНОЕ ОТКРЫТИЕ…
Дальше надпись съела ржавчина.
Изнутри снова ударили в дверь.
— Подождите! — выкрикнула Вера, уже не понимая, кому именно.
Она ударила локтем в стекло. Оно треснуло не сразу, словно тоже сопротивлялось. Осколок впился в кожу, но боли Вера не почувствовала. Только кровь потекла по запястью тёплой ниткой. Она вцепилась в рычаг и дёрнула вниз.
Сначала дом сделал вдох.
И только потом закричал.
Где-то в глубине стен взревели старые заслонки. Воздух рванул по коридору так, что волосы у Веры откинуло назад. Огонь, который секунду назад полз, вдруг вырос — не вверх, а вперёд. Будто кто-то впрыснул в него новую волю. Пламя бросилось через комнату, взметнулось по занавескам, жадно схватило бумагу, картон, спиртовые разводы на полу. Белый кафель мгновенно стал оранжевым.
— Нет! — выкрикнул женский голос.
И впервые в нём был не холод, а ужас.
Из дыма и света всё на секунду стало нарезанным на отдельные, слишком яркие куски.
Соня у стола — с тёмной полосой сажи через щёку.
Белая рука женщины, закрывающая рот.
Красная дверь в глубине, по которой кто-то изнутри медленно, отчаянно ведёт ладонями вниз.
Часы над выходом из коридора, вспыхнувшие цифрами:
03:13
Потом всё сорвалось.
Кто-то схватил Веру сзади так резко, что у неё перехватило дыхание. Она дёрнулась, готовая вырываться, но хватка была не липкая и не грубая — сильная, точная, как у человека, который привык вытаскивать, а не удерживать. Сквозь дым она успела увидеть мужское плечо, мокрые от пота волосы, тёмный рукав рубашки, закатанный до локтя.
— Отпусти! — закашлялась она. — Соня!
Огонь завыл в полный голос. Казалось, у здания внезапно отросли исполинские лёгкие, и теперь оно выталкивало из себя этот гулкий, обжигающий воздух с яростью загнанного зверя.
Мужчина рванул её назад, к выходу из коридора. Вера упёрлась обеими ногами, сорвала голос, и в этот момент Соня наконец увидела её.
Дым искажал черты, превращая лица в маски. Они замерли, глядя друг на друга сквозь эту серую толщу, будто утопленники, встретившиеся на дне илистого омута.
Соня была всё ещё там, на той стороне разгоревшегося воздуха, и в глазах у неё не было ни паники, ни просьбы. Только злость — на себя, на этот дом, на секунду, которая опоздала и всё испортила, — и то страшное спокойствие, с которым она всегда принимала решения за двоих.
— Спаси её! — крикнула она мужчине.
Кашель согнул её пополам. Она выпрямилась, уже не так уверенно, и повторила, хрипло, тише, но так, что Вера услышала каждое слово:
— Не меня.
— Нет! — сорвался с Веры какой-то чужой, рвущийся звук. — Соня!
Та улыбнулась.
Боже, как же Вера потом ненавидела эту улыбку.
Не потому, что в ней не было любви. Наоборот. Любви там было слишком много — той самой, от которой человек считает себя вправе решать, кто должен жить вместо него.
Следом с потолка рухнул кусок штукатурки. Коридор вспыхнул сбоку, как бумага. Мужчина прижал Веру к себе, закрывая ей лицо локтем, и побежал.
Последнее, что она увидела, обернувшись через его плечо, была красная дверь.
На секунду показалось, что по ней изнутри кто-то больше не бьёт, а просто держит ладони, прижавшись лбом к дереву.
Затем дым стал слишком густым.
Лестница прыгала под ногами. Где-то внизу выла сирена — тонко, запоздало, почти обиженно. Воздух резал горло, а в груди скребло так, будто Вера вдохнула не дым, а стеклянную пыль. Мужчина вынес её в холл, где было чуть светлее, и на одно мгновение она увидела его лицо — не целиком, а частями: тёмный взгляд, сжатую челюсть, блеск пота на виске, чужую молодость, которой этой ночью тоже не повезло.
Сверху, из глубины дома, кто-то крикнул его имя:
— Лев!
Он даже не обернулся.
Вера пыталась встать. Тянулась назад, туда, где ревел огонь, где осталась Соня, где за красной дверью мог быть ещё кто-то, кто бил и звал и теперь, может быть, уже не мог. Но тело вдруг стало тяжёлым, непослушным, чужим. Мир поплыл, как плёнка, которую слишком долго держали у огня.
Лев что-то сказал ей — коротко, низко, слишком близко к лицу, чтобы она разобрала слова. Следом холл качнулся, белый потолок стал серым, а серый — чёрным.
И только запах остался.
Йод. Соль. Горячий металл. Дым.
К утру ей скажут, что Соню спасти было невозможно.
Что самой Веры в закрытом крыле не было.
Что ночью горел архив, а всё остальное — домыслы, паника, несчастный случай.
И это окажется самым удачным пожаром в истории «Горькой воды»: стены ещё будут пахнуть гарью, а правда уже станет пеплом.
Часть первая. Черновик