Антон Абрамов – Эхо говорит первым (страница 2)

— Я указала разницу в заключении.

— Коллегия получила?

— Да.

— Значит, услышала.

Для меня этого хватило. Решение принималось открыто, документ существовал, защита получила доступ. Вара могла считать разницу значимой; трое специалистов объяснили её рассинхронизацией устройств. Закон требовал выбрать вывод, поддержанный общим составом доказательств. Я ставила телесное беспокойство одного врача ниже согласованной цепи.

Теперь Вара сидела справа от коллегии и держала медицинский журнал на коленях. Арден наблюдал из боковой галереи. Сера занимала место у писцов. Йорен Марр стоял возле углубления Корина, сняв правую перчатку: судебные печати требовали прямого контакта с кожей.

Вдова Пела сидела в первом ряду. Серебряная траурная нить проходила по высокому воротнику её платья и заканчивалась маленькой петлёй у подбородка. Она касалась этой петли каждый раз, когда звучало имя мужа. Жест выглядел сдержанным, выученным за месяцы слушаний. Мне нравилось её достоинство. Она приходила на каждое заседание, спокойно принимала медицинские подробности и оставляла срок казни на усмотрение коллегии.

Слева находилась семья Корина. Его жена держала руки под столом, скрывая их от зала. Дочь смотрела прямо на меня. В её лице я читала обвинение, привычное для родственников: человек в центральном круге всегда казался им автором смерти, хотя мой голос лишь проводил уже существующее свидетельство.

Защитник поднялся.

— Суд разрешит повторный вопрос о начале записи?

Председатель сдвинул печать ближе к краю стола.

— Вопрос рассмотрен.

— Защита просит воспроизвести первый узел дыхания оригинальной последовательности.

— Публичная копия начинается с первого допустимого узла.

— Кто определил допустимость?

На верхней галерее зашуршали листки. Председатель выдержал паузу, рассчитанную на восстановление порядка.

— Защитник получит взыскание.

Он посмотрел на красную дугу графита на пальце.

— Взыскание оставит меня в живых.

Корин коротко рассмеялся, и смех сразу сбился на кашель. Только тогда его тело выдало усталость. Я отметила сухую гортань и слишком высокий первый вдох. Страх находился там всё время, скрытый привычкой говорить громко.

Защитник повернулся ко мне.

— Госпожа Вей, вы работали с оригиналом Эха Пела Орсы?

— Я работала с публичной копией второй степени.

— Оригинал находился у вас в руках?

— Доступ к верхнему архиву регулирует хранитель.

— Ответ означает отсутствие личного осмотра.

— Ответ означает установленную цепь хранения.

— Вы подтверждаете подлинность всего Эха?

— Я подтверждаю предъявленный фрагмент.

Корин перестал кашлять.

Слово «фрагмент» осталось в зале. Я почувствовала его воздействие по дыханию публики и разозлилась на защитника. Он взял обычное свойство записи, понятное каждому специалисту, и превратил его в подозрение. Любое Эхо предъявлялось фрагментом: человек умирал дольше, чем длился юридически значимый опыт, тело производило множество бессвязных ощущений, Суд выбирал последовательность, относящуюся к событию. Иначе процесс превращался бы в мучительное повторение всей агонии.

— Подлинность проверили два хранителя и реставратор, — добавила я. — Акустический шов совпадает с первичной записью.

— Удалённые семнадцать секунд входят в совпадающий шов?

Председатель ударил печатью.

— Защита получила заключение о повреждённом участке.

— Повреждение возникло до записи или после?

— Вопрос снят.

Защитник опустил руки на стол. Его гортань напряглась раньше следующей реплики; он дошёл до последнего хода и знал это.

— Прошу контрольное воспроизведение.

Назначенный час оглашения прошёл, пока коллегия совещалась. Писец передвинул красную закладку в книге приговоров, Йорен снял ладонь с ремня печатей. Улыбка Корина получила дополнительное время, купленное его защитником.

Я ждала в центре, распределяя воздух. Вчерашний остаток под правой лопаткой ослабал, когда я опускала плечо и переносила вес на левую ногу. Перед новым Эхо тело требовалось привести к нейтральному состоянию. Любая моя боль могла смешаться с болью погибшего, любая мысль — потянуть внимание за собой. В лечебнице нас учили оставлять себя у входа и возвращаться по имени.

Я назвала про себя имя и возраст, место и источник боли: Нора Вей, тридцать четыре года; Главный зал Суда; правое плечо принадлежит вчерашней записи; горло свободно.

Председатель дал разрешение.

Служитель поднёс раму. Чёрное стекло отражало зал узкой тёмной полосой, серебряные прожилки внутри оставались тусклыми. Я сняла перчатки. Воздух коснулся ладоней, и кожа отреагировала лёгким холодом; мелкая вещь, полезная для возвращения в собственное тело.

Серебряный ключ лёг между большим и указательным пальцами.

— Первый допустимый узел, — распорядился председатель.

Защитник открыл рот. Печать уже опустилась.

Я приложила ключ к краю рамы.

Сперва стекло забрало мой выдох. Пустота возникла под рёбрами, диафрагма удержала положение, хотя воздух вышел. Затем внутрь вошло дыхание Пела Орсы — частое, поверхностное, сорванное химическим ожогом.

Моё тело приняло его вес.

Камень давил в левое колено. Правая рука держала обломок рычага, ладонь скользила по гладкой рукояти. Свет шёл снизу, белый и беспламенный, поднимаясь вдоль стены. За дымчатой пластиной западной двери стоял Корин. Пел видел плечо, линию лица, кисть возле замка и край тёмного воротника. Он узнал мастера раньше, чем сумел втянуть достаточно воздуха для имени.

Моя гортань сократилась под его голос.

— Корин.

В настоящем Корин закрыл глаза.

Пел ударил обломком рычага по двери. От движения боль прошла от локтя к груди; моё правое плечо приняло её и смешало со вчерашним остатком, однако я удержала границу. Один мальчик падал с лестницы. Пел пытался подняться у западной двери. Две смерти существовали рядом и сохраняли отдельный вес.

Он позвал снова.

Голос ушёл в переговорную трубу и вернулся слабее. За стеклом Корин повернул голову. Пел видел его профиль и ладонь возле механизма.

Дыхание оборвалось, и между вдохами возникла пустота.

Фоновый привод исчез. Вес тела переместился к двери. Правая ладонь оказалась выше. Семнадцать секунд отсутствовали в копии, и моё тело встретило разрыв резким сокращением мышц, как встречает пропущенную ступень.

Я знала эту пустоту. Слышала её на первом воспроизведении и сочла потерей сознания.

Запись продолжилась, когда Пел уже находился у самой двери. Свет поднялся до его груди. Корин стоял снаружи, повернув лицо в сторону переговорной трубы.

— Он знает, что я здесь.

Уверенность Пела вошла в меня вместе с фразой. Умирающий человек видел мастера у замка, слышал движение за стеной и собирал из этих фактов единственный вывод. Внутри его тела вывод обладал такой же плотностью, как боль в лёгких.

— Ключ у него.

Вдова Пела сжала серебряную петлю у подбородка.