Антон Абрамов – Частота мертвых (страница 15)
— Кто имел доступ к этому каталогу? — спросил он у Ирины.
— Постоянные сотрудники спецфонда, заведующая, Вера Викторовна, я, иногда реставраторы под запись, ещё приходили ведомственные проверяющие с временным допуском, но их всегда сопровождают.
— За последние недели приходил кто-то необычный?
Ирина задумалась, и Сёмин сразу увидел, как она внутренне спорит с собой: говорить о странном человеке, рискуя показаться паникёршей, или отложить воспоминание до того момента, когда оно станет поздним и менее полезным.
— Был мужчина, — сказала она. — Высокий, лет пятидесяти, может больше, но ухоженный, с военной выправкой. Он приходил не в зал, а к заведующей, показывал документы частной службы безопасности какого-то фонда или компании. Я видела его в коридоре. На следующий день Вера Викторовна сказала, что люди, которые не любят бумагу, всегда оставляют на ней самые заметные следы.
— Имя?
— В журнале посетителей должно быть. Он расписался как Лев Бродский, но я не знаю, настоящая фамилия или нет.
Сёмин записал фамилию без комментария, хотя внутри у него возникла та холодная маленькая точка внимания, которую дают имена, ещё не объяснённые, но уже поставленные на правильную полку. Убийца в деле всегда должен когда-то впервые получить человеческое имя; иногда это имя появляется рано и остаётся незамеченным, иногда приходит поздно, когда за ним уже тянется слишком много крови. Сейчас оно прозвучало почти случайно, в речи испуганной архивистки, и потому требовало особенно аккуратного обращения.
— Вы сказали, Литвинова получила звонок, — напомнила Майя. — От кого?
— Я не слышала всего разговора. Она сказала: «Сергей Николаевич, если вы правы, карточку вынули не в девяностые». Потом слушала долго, потом спросила: «Она сама знает?» Я подумала, речь о какой-то родственнице, но теперь…
Ирина оборвала себя, потому что посмотрела на Майю и, вероятно, вспомнила фамилию, названную Сёминым при входе.
— После разговора она искала фамилию Ветрова? — спросил следователь.
Ирина молчала слишком долго, и этого хватило.
— Я видела на её столе лист, где она записала три фамилии: Ветров, Кречет, Сычёв. Ещё какое-то слово, возможно «Колыбель», но она быстро закрыла блокнот, когда я подошла. Я решила, это не моё дело.
Майя чувствовала, что каждый новый факт разворачивает вокруг неё старое пространство, существовавшее задолго до ночной записи. Ветров — её фамилия. Сычёв — фамилия, которая ей ничего не говорила, хотя в голове почему-то возникал образ влажной спичечной коробки из чужого рассказа, которого в её памяти быть не могло. Кречет — звучало как фамилия старого человека из переписки Круглова, «Оператора_6», но прямого доказательства пока не было. «Колыбель» оставалась словом из ночных объяснений, почти слишком литературным для ведомственного проекта, зато слишком привычным для тех, кто жил среди жужжания.
— Мне нужен блокнот Литвиновой, — сказал Сёмин.
Ирина указала на сумку у стола регистрации. Блокнот действительно лежал внутри, небольшой, в коричневой обложке, с резинкой. Его изъяли при Майе, Сёмине и криминалисте. На последних страницах Литвинова вела аккуратные рабочие пометки: номера фондов, фамилии, индексы карточек, ссылки на книги. На предпоследней странице были три строки, написанные значительно быстрее обычного:
«4625 — маркер?»
«1518 — ритм до звука?»
«0 — отсутствие имени?»
Ниже — те самые фамилии:
«Ветров / Кречет / Сычёв / Ладыгин?»
И ещё ниже, обведённое прямоугольником:
«Р-17 ≠ списан. Искать не в реестре, а в северной описи. Посёлок?»
Последнее слово было подчёркнуто дважды и обрезано каплей чего-то тёмного, похожего на старые чернила, хотя чернил на столе не было.
Сёмин стоял над блокнотом, чувствуя, как привычная линия расследования раздваивается. Одна ветвь вела к человеческому преступлению: звонок Круглова, тревога Литвиновой, ночная работа в архиве, исчезнувшая карточка, человек по фамилии Бродский, провал питания, смерть под видом падения. Другая ветвь тянулась к словам, которые не могли считаться уликами в обычном смысле: ритм до звука, отсутствие имени, посёлок, М-17, Колыбель. Хорошее расследование требует выбирать проверяемое, но плохое дело наказывает за слишком ранний отказ от странного.
— Литвинова могла сама вырвать страницу и положить её в рот перед смертью? — спросил он у криминалиста, хотя по опыту уже понимал, каким будет ответ.
— Теоретически всё можно заставить выглядеть разными способами, — ответил эксперт, — но фрагмент был глубоко, с повреждением слизистой, а руки погибшей при падении или перед падением держали что-то другое. Если она сама взяла бумагу в рот, делала это в сильной панике или по принуждению. Мне больше нравится версия, что фрагмент поместили после потери сознания, но до окончательной смерти или сразу после неё. Судмедэксперт скажет по следам слюны и реакции тканей.
Майя подошла к книге и прочитала оставшийся на странице абзац. Там говорилось о властях Страсбурга, которые решили, что страдающим нужно дать возможность танцевать дальше, для чего пригласили музыкантов и отвели специальные места. На полях Литвинова сделала карандашную пометку: «усиление симптома через попытку лечения». Рядом крошечными буквами: «Жужжание как лечение?»
Эта мысль заставила Майю отступить от стола.
До этого она невольно воспринимала жужжание как источник угрозы: частота, на которой прозвучало её имя, станция, вокруг которой погибли люди, сигнал, ставший общим знаменателем. Литвинова, прочитав о 1518 годе, допускала обратное: звук мог быть не болезнью, а способом удерживать болезнь в предсказуемой форме, как музыка, которую власти Страсбурга дали танцующим, думая, что управляют происходящим. Если Круглов пришёл к той же мысли, его фраза «поймал то, что было между ударами» меняла смысл; опасность начиналась там, где жужжание прерывалось.
— Сёмин, — тихо сказала Майя. — Нам нужно считать провал сигнала не техническим сбоем, а событием, которое кто-то ждал. Возможно, жужжание было не сообщением и не приманкой, а заслоном. Всё, что мы слышим в паузе, появляется после того, как заслон исчезает.
— Вы хотите сказать, что сама станция защищает от чего-то, что звучит между её ударами?
— Я хочу сказать, что погибшая архивистка прочитала одну историческую страницу и сформулировала вопрос, который мне не нравится: что если шум, от которого все хотели избавиться, выполнял роль лекарства, пусть и грубого, старого, непонятного тем, кто слушает снаружи?
Сёмин посмотрел на книгу, затем на тело Литвиновой.
— Тогда тот, кто выключает лекарство, знает, что делает.
— Или верит, что лекарство скрывает правду, которую надо освободить.
Они вышли из читального зала через два часа, когда тело уже увезли, а место смерти превратилось в набор изъятых предметов, схем, фотографий, пакетов, подписей и усталых лиц. Сёмин прошёл в комнату охраны, где оперативники просматривали записи камер. Коридорная запись показывала, как Литвинова вошла в зал в 23:48 с тележкой для документов, затем уборщица прошла по коридору в 00:36, электрик поднялся на этаж в 01:12 и спустился в 01:41, после чего второй этаж оставался пустым до короткого провала изображения в 03:17. Когда камера восстановилась, коридор выглядел прежним, но на полу возле двери читального зала появилось маленькое тёмное пятно, которого раньше не было.
— Это может быть сбой матрицы после питания, — сказал сотрудник технического отдела, заранее защищаясь.
— Может, — согласился Сёмин. — Выгрузите исходник без сжатия и все журналы питания за месяц. Ещё мне нужны записи с внешнего периметра, журнал временных пропусков, фамилия электрика, маршрут уборщицы и посетитель Лев Бродский с документами, которые он предъявлял.
Охранник кивнул так быстро, что было ясно: спорить он уже не будет.
Майя задержалась у монитора с камерой, глядя на момент провала. Изображение исчезало всего на несколько секунд, затем возвращалось с небольшой рябью. В этой ряби, в грязном цифровом снегу между кадрами, ей показалась структура, похожая на ту, что проявлялась в видео Круглова. Она не стала озвучивать догадку при охране, только попросила сохранить весь участок до кадра, и Сёмин, заметив её тон, распорядился передать копию напрямую в лабораторию фоноскопии.
На выходе из здания Ирина Грушина догнала их у гардероба. Она держала в руках маленький бумажный конверт, сложенный из архивного листа, и была так испугана собственной решимостью, что слова у неё начались раньше дыхания.
— Вера Викторовна просила отдать это, если придут люди из следствия, но я испугалась при всех, потому что там… там фамилия.
Сёмин не взял конверт сразу.
— Где вы его нашли?
— Она оставила в моём ящике, перед тем как я ушла. Я увидела уже утром, когда вас вызвали. Там не оригинал, только копия с кальки, она иногда так делала, когда боялась, что карточку заберут.
— Вы понимаете, что скрыли предмет, имеющий отношение к расследованию?
Ирина побледнела ещё сильнее.
— Понимаю. Я просто не хотела, чтобы его увидели те, кто забрал оригинал.
Сёмин аккуратно принял конверт через салфетку, провёл её в отдельную комнату и вскрыл пакет при видеозаписи. Внутри лежал маленький прямоугольник тонкой кальки, на котором через копировальную бумагу были перенесены машинописные строки старой карточки. Текст местами смазался, но прочесть можно было достаточно.