Антон Абрамов – Частота мертвых (страница 14)

— А если убийца просто прочёл популярную статью о странной эпидемии и решил выглядеть умнее участкового?

— Тогда у нас преступник, который успел встроить одну и ту же подсказку в смерть звукорежиссёра, смерть архивиста, переписку, видеослед и архивную маркировку моего детства. Такой преступник выглядит умнее участкового, следователя и меня вместе взятых, поэтому я бы предпочла проверить скучные документы, пока он не начал писать нам письма с комментариями.

Здание хранилища оказалось старым административным корпусом, скрытым за высоким забором и чёрными голыми липами. Фасад с потемневшей лепниной, узкие окна, тяжёлые двери, табличка с нейтральным названием учреждения, через которое нельзя было понять, что за этими стенами хранятся вещи, пережившие людей, ведомства, подписи и запреты. Внутри пахло сырой бумагой, железными шкафами, клеем, пылью, старым линолеумом и зимней одеждой охранников. Такой запах держится в местах, где память не является метафорой, потому что здесь её складывают в коробки, маркируют, переносят по журналу, выдают под расписку и иногда теряют вместе с теми, кто обязан её сторожить.

В холле их встретил начальник охраны, пожилой мужчина с лицом человека, который за одну ночь успел потерять уверенность в собственной инструкции. Он проводил их через турникет, мимо рамки металлодетектора, к лестнице, ведущей на второй этаж, и говорил слишком много для того, кто привык отвечать на вопросы односложно.

— Викторовна у нас работала с девяносто третьего, раньше в центральном архиве была, потом сюда перевели, человек железный, документы помнила лучше базы, если кто искал фонд без номера, она по одной фамилии могла сказать, в каком шкафу лежит. Ночью осталась по спецдопуску, такое бывало, когда шли запросы от следствия или из комиссии, но вчера она сама подала заявку на продление доступа до пяти утра, сказала, что надо сверить старую карточку с основным реестром.

— Кто был в здании после полуночи? — спросил Сёмин.

— Я, сменный охранник на первом посту, уборщица до часа двадцати, электрик до половины второго, потом только Викторовна в читальном зале и мы внизу. По журналу никто больше не проходил, камеры коридоры пишут, запасной выход на магнитном замке, тревога не срабатывала.

— Камеры уже изъяли?

— Ваши люди забрали накопитель, но у нас проблема: в три семнадцать случился провал питания на втором этаже, секунд на двадцать, резерв включился, потом всё восстановилось. Техник говорит, старый щит, мороз, нагрузка. У нас такое иногда бывает.

Майя задержала взгляд на Сёмине, но он не повернулся, только спросил:

— В три семнадцать?

Начальник охраны кивнул, уже понимая, что произнёс лишнее для собственного спокойствия.

— Да. На журнале автоматики есть отметка.

Читальный зал спецфонда находился за двумя дверями и коротким тамбуром, где на стене висели правила работы с документами: чистые руки, отсутствие чернил, контроль выдачи, запрет фотофиксации без разрешения, возврат материалов в тот же день. Дверь зала была опечатана, возле неё стоял оперативник, а внутри, за стеклом, виднелись длинные столы, лампы с зелёными абажурами, каталожные шкафы и стеллажи, уходившие в полумрак бокового помещения.

Тело Литвиновой ещё лежало на месте, накрытое до плеч, у основания передвижной металлической лестницы, придвинутой к верхнему ярусу книжных полок. С первого взгляда действительно складывалась картина несчастного случая: пожилая архивистка ночью взяла книгу или папку, поскользнулась на ступеньке, ударилась головой о край стола или полки, упала на бок, сломав шею. Слишком простая картина уже при первом внимательном взгляде начинала расползаться.

Илья Сёмин в таких местах двигался медленно, почти экономно, потому что место смерти легко обмануть собственным желанием увидеть разгадку. Он осмотрел расстояние от лестницы до тела, положение рук, направление падения, следы на полу, выдвинутый ящик каталога, оставленный на столе том и тонкую пыльную дорожку, которая тянулась от карточного шкафа к книжному стеллажу. Все предметы имели свой смысл, но смысл этот пока отказывался становиться историей.

Майя подошла к столу, где под лампой лежала раскрытая книга в старом тканевом переплёте. Страница была надорвана. Рядом находились хлопчатобумажные перчатки, карандаш, лупа, стопка заявочных бланков и маленькая закладка из плотной бумаги, на которой Литвинова аккуратным почерком написала: «Страсбург, июль — сентябрь, моторная эпидемия, ритм до музыки». Последние два слова были подчёркнуты.

— Фрагмент изо рта совпадает с этой книгой? — спросила Майя у криминалиста.

— Предварительно да, но экспертиза бумаги скажет после изъятия. Обрыв соответствует нижней части страницы, где был абзац про городские власти и музыкантов.

Сёмин наклонился над телом. Литвинова была маленькой сухой женщиной с седыми волосами, собранными на затылке шпилькой, которая при падении выскочила и лежала у ножки стола. Лицо под светом ламп казалось суровым даже после смерти, как если бы последняя эмоция успела застыть не испугом, а досадой на грубое нарушение порядка. Во рту оставались следы бумаги, на губах — волокна, на правой щеке — пыльный отпечаток, похожий на след от перчатки или рукава. Пальцы левой руки были сжаты, и между ними виднелся маленький кусок картонной кромки.

— Она держала что-то перед падением, — сказал Сёмин.

— Или после того, как её заставили упасть, — ответила Майя, глядя на лестницу.

Металлическая передвижная лестница стояла устойчиво, тормоза на колёсах были зафиксированы, на третьей ступеньке виднелся след обуви Литвиновой, выше — смазанный серый отпечаток, который мог принадлежать второму человеку или возникнуть от касания перчатки. Верхняя полка, к которой вела лестница, содержала книги по истории медицины, психиатрии, судебной статистике и эпидемиологии, но в одном месте между томами зиял промежуток, слишком широкий для вынутой книги. Там стояла маленькая картонная бирка с номером выдачи, а рядом, почти у самой стенки, прилипла к полке тонкая нитка чёрного воскообразного вещества.

Майя попросила фонарь и несколько секунд рассматривала нитку, не касаясь.

— Это похоже на состав из ушей Круглова, только здесь его мало.

Сёмин дал знак криминалисту изъять находку.

— Если вещество совпадёт, связь станет вещественной, а не литературной.

— Связь уже вещественная, — сказала Майя. — Бумага во рту погибшей, книга о 1518 годе, провал питания в три семнадцать и след вещества, которым Круглов пытался закрыть слух. Вопрос в том, кто управляет сценой: человек, знающий наши ожидания, или человек, выполняющий чужую инструкцию, смысл которой сам понимает частично.

Сёмин подошёл к каталожному шкафу. Один ящик был выдвинут примерно на треть. Внутри стояли карточки с индексами старых ведомственных фондов, многие на пожелтевшей бумаге, с машинописными строками и рукописными исправлениями. На верхней карточке виднелась свежая царапина, а за ней — пустой промежуток, где не хватало одной карточки или разделителя.

— Что искала Литвинова? — спросил он у сотрудницы архива, молодой женщины в очках, которая ждала у двери и держалась за папку обеими руками.

Та вошла с разрешения криминалиста, стараясь не смотреть на тело, но всё равно посмотрела и побледнела так сильно, что Сёмин предложил ей сесть. Она представилась Ириной Грушиной, младшим хранителем, работавшим с Литвиновой последние четыре года.

— Вера Викторовна вчера была взвинчена, — сказала Ирина, глядя в столешницу. — Для неё это несвойственно. Она могла ругаться из-за неправильной описи, но эмоции при документах считала дурным тоном. Вчера после семи она получила звонок, потом спустилась в основной каталог, потом попросила меня найти всё по танцевальным эпидемиям, массовым двигательным припадкам, святому Виту и Страсбургу. Я пошутила, что она решила сменить специализацию на средневековые пляски, а она сказала: «Пляска — это то, что видят те, кто не слышит».

Майя подняла глаза.

— Она сказала именно так?

— Да. Я запомнила, потому что фраза странная. Потом она попросила меня уходить домой и сказала, что ей надо сверить одну старую карточку с реестром списанных объектов. Ещё сказала, если утром её не будет, передать следователю не книгу, а пустое место.

— Какое пустое место? — спросил Сёмин.

Ирина дрожащей рукой указала на выдвинутый каталог.

— В том ящике. Там карточки по старым лабораторным и радиотехническим объектам, часть фондов закрыта, часть расшита после переездов, у нас много дыр. Она сказала, что настоящая запись важнее любой карточки, потому что карточку можно вынуть, а пустое место сложнее объяснить.

Сёмин посмотрел на ящик, затем на Майю.

— Что было в этом разделе?

Ирина подошла ближе, но Сёмин остановил её, чтобы не нарушать следы, и попросил объяснять на расстоянии.

— Если судить по соседним карточкам, здесь шли объекты с индексом Р-15, Р-16, Р-18. Значит, отсутствует Р-17 или одна из вложенных карточек к нему. У Веры Викторовны была привычка держать старые перекрёстные ссылки даже после перевода фондов в электронную базу. Если карточка исчезла этой ночью, она могла знать, что на ней есть то, чего нет в цифровом реестре.

Р-17.

Майя вспомнила бумажную полоску из отцовского приёмника, где те же символы сохранились на выцветшем углу технической таблицы. Она не стала произносить это вслух сразу, но Сёмин прочёл изменение в её лице и, уже повернувшись к криминалисту, велел отдельно фиксировать весь ящик, соседние карточки, пыль внутри направляющих и отпечатки на внешней ручке.