к древним древностям Каталонии,
ко святой горе Монсеррат.
Словно гусеница зелёная,
полз скрипучий фуникулёр
на вершину, к зубцам изломанным,
в монастырский широкий двор.
В храме лестница вверх кручёная,
там, печалясь за алтарём,
восседает Мадонна чёрная
в одеянии золотом.
Принимает чужие горести,
становясь от них всё черней.
И как будто под ношей горбится,
сострадая слезой своей.
Божьей Матери взгляд блуждающий —
к ней людская течёт река.
Если выше – скажи, куда ещё,
в даль неясную, за облака?
«Обещаю не ныть, не плакать…»
Обещаю не ныть, не плакать,
просто сдать проездной билет —
возвращаться в свою Итаку,
чтоб проститься с ней, смысла нет.
Там, где шлялось беспечно детство,
там, где юность любовью жгла,
не осталось теперь наследства —
ни корней родных, ни ствола.
Только в дальнем краю несытом,
долгом связана, как венцом,
спит под памятником гранитным
мама рядом с моим отцом.
До войны была черноволоса,
но под страшной бомбёжки вой,
из вагона с детьми с откоса
спрыгнув, стала в момент седой.
Я родился в сибирской стуже,
начинала зима разбег.
Белый свет мне ворвался в душу,
как декабрьский пушистый снег.
Память мало что сохранила —
оказалось время сильней:
что-то стёрло, а что-то скрыло
в беспощадном мельканье дней.
Смутно помню кусты сирени,
двор зелёный, барачный свод
и в скворечнике столпотворенье,
и под окнами огород…
Ни двора, ни птиц, ни барака —
молча прошлому вслед гляжу.
Возвращаться в свою Итаку —
путь к последнему рубежу.
«Раньше сидел по ночам…»
Ещё здесь в песне есть нужда,
а для чего стихи?
Раньше сидел по ночам,
тупо склонясь над тетрадью.
В самом начале начал,
там, за невидимой гранью.
Словом терзаясь и злясь,
долго вымучивал что-то.
В сон опасаясь упасть,
утром бежал на работу.
Выдохнул, думал, строку —
душу кому-то зацепит:
юноше и старику, 
