Антология – Воскресшие на Третьей мировой. Антология военной поэзии 2014–2022 гг. (страница 2)

Нам продолжают объяснять, в годы какой свирепой всеобщей мобилизации всё это создавалась и пелось, в смертельной схватке двух тоталитарных монстров; военная цензура, идеологический пресс, диктатура и СМЕРШ… А песенная военная поэзия – и аутентичная, и та, что из неё мощно выросла позже в 1960-е-70-е (еще одна, да-да, заслуга Леонида Брежнева, объявившего Победу главным достижением строя и страны), неизменно и последовательно противоречит подобным идеологемам и дидактике.

И вот тут всё познаётся в сравнении – в Третьем рейхе ничего подобного в песенном творчестве не было. Военные марши («собачьи», по выражение прозаика-фронтовика Виктора Курочкина) – пожалуйста. Бытовые, преимущественно фольклорные песенки – да, пелись. Но песни, рождённые всей полнотой сознания воюющего народа, отсутствовали как культурный факт. В песенной поэзии великой войны советский народ оставил непреложное свидетельство, доказывающее цветущую сложность тогдашней духовной жизни, многообразие проявлений «скрытой теплоты патриотизма» (Лев Толстой).

Кстати, именно из «народного» корпуса военных песен с её подтекстами, полутонами, проблематикой случившегося навсегда выбора и пр. выросло мощное советское экзистенциальное искусство последующих десятилетий – поздний Заболоцкий, отчасти деревенская и лейтенантская проза, Василь Быков и тот же Виктор Курочкин, Шукшин, Тарковский и вообще многие образцы и образы антропологического кинематографа 1970-х, военные и метафизические баллады Высоцкого…

И поэты, составившие нашу антологию, наследуют в огромной степени не стадионному хайпу шестидесятников, но именно «солдатской песне», заставляющей самые разные идентичности и общности чувствовать себя единым народом.

«Рвать площадки» – это полдела, а вот так работать в поэзии, чтобы поэтическое слово стало насущно, как в лучшие и главные времена, – это мировоззренческий сдвиг, которого не отменить.

Отметим ещё одно совершенно революционное явление в современной русской словесности, очень заметное в произведениях, составивших антологию: укрепрайоны постмодерна поэты гвоздят при помощи одного из главных его инструментов – центонного стиха. Который несколько десятилетий считался забавой поэтических мальчиков, а объективно – признаком пошлой эстрадности. Лучшие сегодняшние поэты работают серьёзнее, предпочитая не евродизайн, но чертёж архитектора. Берут идею, а интонацию переключают в другой регистр. Множественная цитата используется не в качестве мультикультурного лего для катронных месопотамий иронии и стёба, а в качестве архимедова рычага, вытаскивающего клад Традиции. Наиболее цитируемые поэты, прямо и темами/мотивами: Семён Гудзенко, Борис Слуцкий, Александр Твардовский, Юрий Кузнецов, Иосиф Бродский, советская песенная поэзия, Эдуард Лимонов, Егор Летов. Интегральная фигура – Николай Гумилёв.

Необходимо также сказать, насколько содержание антологии противоречит идеологии априорной вторичности, столь характерной для клубно-сетевой поэзии последних десятилетий с её групповой (по сути сектантско-казарменной) дисциплиной и непременной «повесточкой».

Большинство поэтов, представленных в антологии, объединяет одна очень русская эмоция (она же – важнейшая лирическая идея) о том, что у Бога мёртвых нет и наши павшие продолжают воевать с нами бок о бок, одновременно являясь защитой живых и их небесным представительством. Этот поэтический сюжет о русской Валгалле, восходящий к Гавриилу Державину и продолжавшийся по линии Бродский – Высоцкий – Лимонов (для русского поэтического сознания вообще характерна своеобразная метафизика хаоса, сложнейшего духовного опыта, когда христианское сознание мирно соседствует с античной и племенной мифологией), ставится одним из самых знаковых и влиятельных в военной русской поэзии.

Мы намеренно не цитируем стихов, чтобы читатель оценил всю мощь и неотменяемость общего поэтического контекста и складывающегося канона.

Терпения, мужества нам. И Победы, конечно.

Владимир Алейников

«Скифские хроники: степь да туман…»

Скифские хроники: степь да туман, Пыль да полынь, чернозём да саман, Шорох травы да соломы. Западный ветер – похоже, с дождём, Дверца, забитая ржавым гвоздём, Тополь, – ну, значит, мы дома. Ключ полустёртый рассеянно вынь, Разом покинь беспросветную стынь, Молча войди – не надейся, Что хоть однажды, но встретят тебя, Лишь привечая, пускай не любя, — Печь растопи, обогрейся. Всё, что извне, за окошком оставь, Чувства и помыслы в сердце расплавь — Долго ль пришлось добираться В эти края, где души твоей часть С детства осталась? – на всё твоя власть, Господи! – как разобраться В том, что не рвётся блаженная связь, Как бы тропа твоя в даль ни вилась, Как бы тебя ни томили Земли чужие, где сам ты не свой? — Всё, чем дышал ты, доселе живой, Ливни ночные не смыли. Что же иглою цыганской сшивать? Как мне, пришедшему, жить-поживать Здесь, где покоя и воли Столько, что хватит с избытком на всех, Где стариною тряхнуть бы не грех, Вышедши в чистое поле?

«Для смутного времени – темень и хмарь…»

Для смутного времени – темень и хмарь, Да с Фо́роса – ветер безносый — Опять самозванство на троне, как встарь, Держава – у края откоса. Поистине ржавой спирали виток Бесовские силы замкнули — Мне речь уберечь бы да воли глоток, Чтоб выжить в развале и гуле. У бреда лица и названия нет — Глядит осьмиглавым драконом Из мыслимых всех и немыслимых бед, Как язвой, пугает законом. Никто мне не вправе указывать путь — Дыханью не хватит ли боли? И слово найду я, чтоб выразить суть Эпохи своей и юдоли. Чумацкого шляха сивашскую соль Не сыплет судьба надо мною — И с тем, что живу я, считаться изволь, Пусть всех обхожу стороною. У нас обойтись невозможно без бурь — Ну, кто там? Данайцы, нубийцы?