Антология – Каталог проклятий. Антология русского хоррора (страница 23)
Но долг "Сынов Завета" сильнее страха, сильнее того, что притаилось там, глубоко в пещере. Не успел Апрем подумать об этом, как чужая воля – непреклонная, враждебная – хлестнула по пустыне, пронизывая каждую выемку в камне, каждое затенённое углубление, переполняя душу тревогой, нагнетая страх.
Движением воздуха, пахнувшего из недр Касьюн-горы, принесло протяжный вздох и зловонное дыхание. И тогда Апрем завалил камнем узкий вход в пещеру и засыпал песком все щели.
Медлить нельзя, надо отправляться в путь.
Напутствуя его, отец Афраат торопил:
– Поспеши, сын мой, зло уже обрело плоть.
И, протянув остро заточенный каруд с широкой костяной рукоятью, предупредил:
– Она носит цветные одежды и золотые браслеты, сурьмит брови и красит лицо. Но узнаешь ты её по особому знаку.
Двигаясь к цели, Апрем неустанно молился о том, чтобы Господь укрепил его дух, и, когда показались на горизонте первые дома, он вознёс благодарственную молитву.
В Низиббине было безлюдно и тихо, ни одна собака не залаяла, когда он шёл по улице. Но так было не всегда. Город не раз знавал нашествие врагов, он и сейчас под властью язычников-персов, свято хранящих веру своих отцов.
Дом, который искал Апрем, стоял на окраине. Это была ветхая мазанка, окружённая глинобитным забором. Апрем вошёл через тесную калитку в небольшой сад, сплошь усеянный финиками.
Когда он перешагнул порог дома, то почти ничего не увидел, в маленькое окошко почти не проникал свет, только почуял острый запах золы. Присмотрелся. Комната почти пустая – пыльная циновка на земляном полу, белёные стены, узкая полоса сосновой скамьи. У скамьи женщина в цветной одежде. Она стояла к нему спиной, вдоль которой свисали две тугие косы.
Услыхав шаги, женщина обернулась. Чёрные глаза забегали, словно искали кого-то, пока не остановились на Апреме.
Она шагнула навстречу. Лицо, не прикрытое изаром, жёсткое, бледное, словно выжженное солнцем, а взгляд огненный, от него у Апрема вспыхнули щёки и уши.
– Почему ты так беззастенчиво смотришь на меня, женщина? – смутился он. – Не должна ли ты опустить глаза в землю, когда стоишь перед мужчиной?
Она ответила сквозь зубы:
– Вот ты и смотри в землю, ведь мужчина из земли сделан. А женщина взята из его ребра. Мне на мужчину и положено смотреть. Так ведь в твоих книгах написано?
Она засмеялась и, сложив косы на груди, стала распускать волосы.
И вдруг луч света упал на её шею. Апрем вздрогнул, словно ужаленный в самое сердце. Слева, под волосами, чёрная отметина, похожая на сплетение трёх змей. Вот он, знак! Строфалос.
Женщина нахмурилась.
– Поклоняешься ли ты каким-нибудь идолам? – надменно спросила она.
Он не ответил, глядя на неё из-под края куфии – на смуглом лице женщины сияли глаза торжествующей Иштар. Апрем поразился невероятной смеси невинности и порока.
Но разве может быть одновременно свет и тьма? Разве могут быть уравнены Авель и убийца его Каин?
– Тогда зачем ты явился ко мне? – продолжала она, буравя его глазами.
Апрем отвернулся от этих пылающих провалов. Вниз, вниз, вниз – казалось, они зовут его во тьму.
– Господи! Укрепи руку мою! – крикнул Апрем, выхватывая из-под аббаса кинжал Завета.
Но было уже поздно. Сухие узкие губы, похожие на трещину в камне, прошептали:
– Нэг хоер гурав зургаа долооо…
– Не велели барыня никого пускать! – бормотал лакей, неловко пятясь к плотно закрытой двери.
– Дай пройти, – велел поздний визитёр. – Слышишь!
В комнату гость ворвался со словами:
– Госпожа Липницкая! Простите великодушно! С великим трудом извозчика нашёл в Лисий Нос!
В полутёмной комнате вокруг большого стола сидели несколько человек, но он видел только её одну, расположившуюся в высоком кресле напротив дверей. Пламя пятисвечного канделябра освещало оливковую кожу, блестящие продолговатые глаза под широкими тёмными бровями, шоколадные кудри.
О, сколько мадригалов и элегий посвятил он этой дикой африканской красоте! Бессонными ночами он как одержимый записывал первобытные ямбы каких-то варварских псалмов, но она требовала от него совсем другие рифмы. Муза лирической поэзии, неоднократно изгнанная им, вскоре и вовсе забыла дорогу в его одинокую комнату на четвёртом этаже доходного дома на Фонтанке, окончательно уступив место другой, тёмной музе.
Мучительно долго смотрела на него Липницкая. Наконец, она изрекла:
– Вы едва не испортили нам сеанс, господин Викентьев. А ведь вы, кажется, более всех желали присутствовать при материализации.
Усмехнувшись, она величественным жестом указала ему на стул подле себя.
– Итак, господа, – сказала Липницкая. – Видите ли вы картину, что висит на стене позади меня?
Присутствующие молча закивали головами.
– Прошу вас всецело сосредоточиться на том, что на ней изображено.
Викентьев с трудом оторвал взгляд от хозяйки и перевёл его на картину, но тут же понял, что ничего не видит, кроме золочёной рамы. Однако расспрашивать было некогда, потому что Липницкая уже положила руки на стол и произнесла:
– Приди, о, светозарный дух!
Она обращалась к духу много раз подряд без перерыва, пока вдруг стол не пришёл в колебание.
– Кто ты? – медленно произнесла Липницкая. – Назовись!
В ответ голос, похожий на клокотание мокроты в трахее, произнёс:
– Я Ангалили, жрица Эрешкигаль…
Откуда-то подул сырой ветер, и Викентьеву показалось, что он оказался посреди тропических болот. Он вглядывался во мглу, пока из тёмного пятна, обрамлённого золотом рамы, не выделилась фигура, огромная и плоская, как рептилия. Было слышно, как шуршит прибрежный камыш, чавкает ил и бурлит вода вокруг большого тела.
Викентьев вскочил со стула. Он отчётливо понимал, что находится в той же комнате, куда вошёл три четверти часа назад, но его собственные глаза – Господь всемогущий! – глаза видели совсем другое: из болота поднималась какая-то кряжистая туша.
Существо неторопливо приближалось, но в темноте Викентьев смог разглядел только сгорбленную спину и узкие плечи.
"Это человек, – убеждал он себя. – Господи, ну, не может же здесь, в доме камергера его императорского величества, оказаться… Разумеется, человек, но с явными анатомическими аномалиями".
Как врач, Викентьев знал, что наличие подобных признаков говорило о нечеловеческом объёме костей и мышц в задней части тела.
Уронив стул, Викентьев попятился.
Голова существа ритмично раскачивалась между сгорбленных плеч, как голова змеи перед броском.
Что-то, какая-то конечность – лапа, щупальце? – присмотревшись, он явственно различил пять пальцев с жуткими длинными когтями – отделилась от туловища.
Пламя свечей вдруг вспыхнуло ярко-ярко.
Обдав Викентьева запахом гнили, клацнула зубастая пасть, и раздались странные звуки, отдалённо напоминающие человеческую речь:
– Нэг-хоер-гурав… зургаа-долоо…
Ночью над Лисьим Носом взошло солнце.
Огромный, серебристо-белый светящийся шар медленно падал на Ромэро.
– Нэг-хоер-гурав-доров-тав-зурга-доло, – чётко проговаривая каждую букву, произнёс он, наблюдая, как отсветы странного ночного светила разбрасывают по небу мятущиеся пятна.
– Йоу! – пьяно отозвался из глубины комнаты Сэйджи. – Рулёзно, бро! Крутой рэп!
– Это фонетическая каббала, идиот, – бесстрастно ответил Ромэро.
Смутное желание идти на свет, прочь от этой тоскливой пустоты заставило его открыть обе створки окна и сесть на подоконник, свесив ноги наружу.
На мир за пределами огромной сияющей сферы бесшумно наползала чёрная, угрюмая тьма…