Антология – Хаос: отступление? (страница 46)

Кайл не называет его Отцом, и это хорошо. Однажды он попытался назвать Исаака прежним именем, именем, которое ему дала мать и которое знал только его отец. Этот мальчик, сказал Исаак Кайлу, уже умер. Существует прецедент: Бог дал новое имя Иакову. Каждый отец нации заслуживает собственное имя.

Тем не менее, Кайл это имя знал.

Кайл знал имя, у него была фотография; Исаак вынужден поверить, что мальчишка тот, за кого себя выдает, и он с возрастающей тревогой ждет, что Бог откроет ему, что же, черт возьми, с этим делать.

– Ладно, тогда я вас спрошу, – говорит Кайл. – Вы действительно верите во всю эту чепуху?

– Какую чепуху?

– Ну, вы знаете какую. Чудо. Бог. Что ваш отец предсказал этот гребаный метеоритный удар.

– А разве не предсказал?

– Ну, наверно, да, но это получилось вроде того, что обычно говорят об обезьянах и пишущих машинках. Про Гамлета.

– И что? Что там насчет обезьян?

– Знаете, они… да нет, не обращайте внимания. Я просто хочу уточнить: вы считаете, что вас спас Бог? Конкретно вас.

– Я знаю, что он это сделал, – говорит Исаак, подчеркивая слов «знаю». Это не как раньше, когда люди утратили веру. Сейчас время чудес. Он знает, что Бог его любит, потому что Бог его спас, и знает, что Бог его спас, так как здесь нет другого объяснения. Его отец научил его этому еще до рождения Кайла, и прошедшие годы это подтвердили. – Это тебя удивляет?

Кайл застыл на месте. Исаак помнит это выражение лица из мультфильмов, которые смотрел по утрам в субботу, когда койот, выслеживающий добычу, падает со скалы в тот момент, когда, посмотрев вниз, обнаруживает, что под ногами нет почвы. – Думаю, вы лишь подобрали то, что оставил дедушка.

– Так и есть, – говорит Исаак и умолкает.

Исаак задувает свечи; Исаак ест торт; Исаак сидит в первом ряду и смотрит, как на импровизированной сцене перед ним разыгрывается его жизнь. Это живая картина по случаю его дня рождения, которая в последние десять лет разыгрывается каждый год в убежище, которое стало музеем. Один из внуков Исаака играет Исаака. Иосиф играет Авраама. Одни женщины играют других женщин.

Кайл сидит рядом с ним, и вместе они наблюдают прошлое, разыгранное для настоящего.

– Земля обетованная не для меня, – говорит изображающий Авраама Иосиф ребенку, который играет его сына. – Ты должен повести наших Детей к спасению.

– Я поведу, – говорит мальчик, и мужчина уходит со сцены – его роль закончена.

Всех Детей играют дети.

– Господь постановил, что мы поженимся, – говорит мальчик, играющий Исаака, хорошенькой девочке, которая играет Хезер, и Хезер падает на колени и говорит: – Я никогда тебя не оставлю.

– Она лжет! – следуя традиции, кричат дети.

– Я обещаю, – говорит девочка, играющая Хезер, затем освещение гаснет, мальчик, играющий Исаака, закрывает глаза в знак того, что засыпает, а Хезер тихо ускользает.

– Измена! – кричат дети и неодобрительно свистят – это их любимая часть.

Представление быстро проскакивает десять лет изоляции и заканчивается тем, как Дети переступают порог своего убежища и выходят в ожидающий их новый мир с благодарностью Богу на устах и в сердцах – бледная кожа, изможденные лица, на руках новорожденные.

– У отца Авраама было много сыновей, – поют дети. – У многих детей был отцом Авраам. Я один из них, и ты тоже.

Когда Исаак впервые увидел это представление, он заплакал. Сейчас он борется со сном и старается удержать свое сознание от путешествия в прошлое. Он не любит возвращаться в это место, вспоминая то время, когда он думал, что они никогда отсюда не выберутся. Ему не хочется видеть, как его уже оставляют за бортом. Ему неприятно думать, что это представление будут разыгрывать год за годом, даже когда он уйдет.

Иногда, находясь внутри этих стен, сделанных из старых грузовых контейнеров и металлолома, он думает о том, что это почти могила. Закупорить себя в ней вместе со своими Детьми, связанными с ним навсегда, – именно такой должна быть смерть. Эту мудрость Моисей должен был принести из Египта, когда пришел оттуда вместе со своими людьми. Исаак пожертвовал всей своей жизнью ради Детей. Справедливо ли то, что они будут жить дальше, а он умрет в одиночестве?

Дети поют: «С днем рождения!», и Исаак понимает, что занавес вот-вот упадет.

– Вы в порядке? – повернувшись к нему, говорит Кайл, он находится очень близко и вместе с тем уходит все дальше и дальше.

Исаак хочет сказать ему, что он не просто в полном порядке, что если бы Кайл мог чувствовать то, что чувствует он, – приближение, неотвратимость тумана и ту ясность, когда он находится внутри этого белого горячего тумана, что он не один, то не было бы нужды в вере и сомнении. Исаак хочет сказать, что десятилетия, когда он ждал, что Господь проявит себя, чтобы превратить эти поганые десятилетия в правду, которая имеет обратную силу, наконец уступили место откровению, и что Кайл должен заткнуться, все должны заткнуться, чтобы Исаак мог погрузиться в молчание и слушать.

Он просыпается в доме Фомы.

Исаак никогда не любил просыпаться в одиночестве.

Он находится в детской спальне, которую сейчас занял Кайл, хотя, судя по тишине, комната сейчас пуста.

Он находит Кайла в общей комнате.

Он находит Кайла лежащим на прелестной молодой жене Фомы.

Он возлежат вместе в темноте, возлежат в библейском смысле, и затем, когда все кончено, неподвижно лежат вместе, пальцы Кайла вцепились в прелестные волосы прелестной молодой жены.

Исаак молча наблюдает.

Исаак думает о том, что он никогда так не улыбался, как после этого. Для него каждый раз это было словно впервые, и, кроме удовольствия, здесь ощущается боль и что-то другое, почти невыносимое. После разрядки остается пустота, ощущение, что он отдал что-то важное; когда они лежат, горячие, липкие и влажные, ощущается предчувствие того, что скоро она уйдет и заберет это с тобой.

– Тебя не беспокоит, что детям промывают мозги? – шепчет Кайл прелестной молодой жене. – Я имею в виду – они думают, что за пределами этой долины больше ничего нет. Они думают, что мир кончился и, кроме них, больше никого не осталось. Они не хотят и слышать о чем-то другом.

– Они же дети, – говорит она. – Мы знаем, что для них лучше всего.

– Но ты-то знаешь, что все это дерьмо?

– Это неважно.

– Еще как важно! – говорит Кайл, но говорит это мягко, осторожно проводя пальцем по ее щеке, словно говорит ей, какая она красивая. – Это все ложь. А старик…

Она подносит палец к губам.

– Отца надо слушаться, – говорит она и с недоумением смотрит, когда он начинает смеяться.

Возможно, думает утром Исаак, это был только сон – вроде тех снов, когда он убивает своих сыновей и их алая кровь течет по его рукам, вроде тех снов, когда видит живыми отца и мать. Иногда он думает, что и весь прежний мир тоже был сном – видеоигры, аппараты для приготовления фруктового мороженого, скейтборды и домашние задания – все это коллективная фантазия, от которой они вместе очнулись.

Но если это и сон, он был послан ему не зря.

Кайл предлагает ему пойти погулять. Но Исаак – старый человек, уставший и слабый, говорит он. Посиди со мной, говорит он, в спальне старого убежища, где мы с твоим дедушкой когда-то спали бок о бок.

Койки все еще там, сохраняемые для следующих поколений, и Кайл устраивается на одной из них, а Исаак – на другой. Исаак помнит прежние музеи, когда он вместе со своими одноклассниками толпой двигался через какие-тобезмолвные помещения, а взрослые на них шикали; он помнит водную битву в ванной с каким-то косоглазым мальчишкой; он помнит все великолепие тележки со сладостями в кафетерии, ешь – не хочу; он не помнит, и никогда не мог вспомнить, что находилось за всеми этими стеклянными панелями и в чем там заключался смысл. Он предполагает, что этот музей когда-нибудь станет своего рода библией, рассказывая свою историю после того, как уйдут рассказчики.

– Я ухожу, – говорит Кайл.

Исаак слишком стар, чтобы сделать вид, будто это его удивляет. Разве кто-то другой когда-нибудь делает что-то другое?

Он хоть и старик, но по-прежнему осторожен, поэтому говорит Кайлу, что уходить не надо.

– Ты же мой племянник, – говорит Исаак. – Твоя семья здесь.

Кайл качает головой.

– Я сам не знаю, чего я ищу, Исаак, но… дело не в этом.

– А в чем же?

– Наверно, я по нему скучаю, – говорит Кайл. – По моему дедушке – по твоему папе. Как подумаешь, получается просто забавно. Он ведь вырастил нас обоих. Пожалуй, я всегда думал, что мы вроде как братья. И я думал, что, возможно… нет, это глупость.

– Что? – подталкивает его Исаак, хотя он едва прислушивается; в голове крутится слово братья, истинный смысл которого постепенно становится ему все яснее.

– Видишь ли, ты ведь появился первым, не так ли? Я всегда немного этому завидовал. Ты знал его совсем другим, может, таким, каким он был на самом деле. И он сначала любил тебя. Возможно, он и любил тебя больше всех, хотя и поступил с тобой как последний негодяй, вот так тебя бросив.

– Он должен был так поступить.

– Угу. Ну да. Первенец – это что-то. Думаю, он был хорошим отцом моему отцу, но у меня такое ощущение, что он никогда его сильно не любил. Пожалуй, я всегда предполагал… Нет, я не знаю, что я там предполагал. Я думал о том, что ты больше похож на него или больше похож на меня, или что мы могли бы, как я сказал, быть братьями. Семья – это больше, чем кровь, как всегда говорил твой папа. Возможно, он пытался рассказать мне о «Детях» или о чем-то похожем, не говоря о них – не знаю. Возможно, он пытался предупредить меня, чтобы я тебя не искал. Но я все-таки рад, что нашел тебя, Исаак. Возможно, мне следовало с тобой познакомиться. Кто знает – может, это твой Бог привел меня к тебе, желая, чтобы ты со мной познакомился, верно? – Он протягивает руку. – Мы ведь братья?