Антология – Хаос: отступление? (страница 41)
За свои вулканические реакции Наима себя презирала. Но как Рауль мог быть настолько наивен, что поверил вранью людей из Сакраменто? Если там есть выживший ребенок – во что она не верила, – то они вряд ли расстанутся с этой драгоценностью и вернут ребенка вирусоносителям.
– Это трюк, – сказала она. – Им нужно, чтобы мы туда вернулись.
Рауль покачал головой и улыбнулся:
– Нет, Наима. Они отправляют ее к нам. К тебе. По условиям Примирения она свободна и может жить с родителями. Все, что ты должна сделать, – это, когда они приедут, подписать свое согласие.
Наиме понадобилось срочно сесть и, не обращая внимания на боль в суставах, она уселась прямо там, где стояла, – на сухую грязь дороги. Тяжелый густой воздух с трудом врывался в ее легкие.
– Нет, – проговорила она, и произносимые слова возвращали ей силы. – Нет, нет и еще раз нет. Мы не можем это принять. Это ловушка. Даже если там есть девочка…
Это казалось столь невероятным, что Наима просто не могла подобрать слов.
– А там никого нет, – продолжала она. – Но, если там и есть ребенок, зачем бы они решили его отдать? Они используют его как оружие против нас. Чтобы нам угрожать. Или контролировать. Почему они так стараются получить от нас детей? Я ее не вынашивала, а потому у нее нет антител. Подумай об этом! Мы для них – просто резервы. Резервы крови, только и всего. И это единственная причина того, что мы еще живы.
Рауль опустил глаза. Последнее он отрицать не мог.
– Она наш ребенок, – сказал он. – Наша дочь. И мы не можем ее там оставить.
– Ты не можешь, – покачала головой Наима. – А я могу. Увидишь.
Голос Рауля дрогнул.
– Решение суда предполагает согласие обоих родителей, – сказал он. – Поэтому ты не можешь отказаться, Наима.
– Я старая женщина, – проговорила Наима.
Ее горло горело.
– Мне пятьдесят шесть, – отозвался Рауль. – Но у нас с тобой общая дочь. Исполнители ее завтра привезут.
– Ты послал ко мне судебных исполнителей?
Последний раз она видела эту братию через девять месяцев после того, как переехала на Территории. Они выгнали ее из дома, который она тогда выбрала, украли половину ее кур, а с дюжину застрелили – просто ради развлечения. То чувство свободы, которое она ощутила сразу после Примирения, оказалось омраченным – она стала жертвой имущественного спора, учиненного правительством.
– Теперь исполнители не такие, Наима, – сказал Рауль. – Все меняется.
Он как будто ее ругал.
Опустив борт, Рауль снял корзину и перенес ее к крыльцу. Потом спустил бочки и откатил их одну за другой к дому. Тяжеленные бочки по неровной земле катились с грохотом.
Когда, тяжело дыша, он вернулся к грузовику, Наима уже стояла, держа в руках обрез и досылая патрон в патронник.
– Ты могла меня пристрелить до того, как я все сделал, – сказал он.
– Пока не собираюсь, – сказала она. – Но, если исполнители приедут, это будет означать объявление войны. Они, конечно, могут ее привезти. Но они потом так же легко смогут ее и забрать. Мы все – их собственность. А я не позволю так распоряжаться собой. Лучше бы она умерла. Я тоже смерти не боюсь.
Бросив на Наиму задумчивый взгляд, Рауль прошел мимо нее и закрыл борт грузовика.
– Думал взять у тебя немного яиц, – сказал он. – Ну, тогда уж, наверное, возьму завтра…
– Клянусь твоим богом, Рауль, что я убью любого, кто подойдет к этому дому.
Рауль открыл дверцу кабины и стал забираться внутрь. Потом остановился и через плечо посмотрел на Наиму. Мотор у грузовика был включен – Рауль никогда не оставался надолго.
– У нее нет имени, – сказал он.
– Что?
– Никто не позаботился. В их отчетах она называется Образец 120. Вот и все. Кто-то из тамошних ученых дал ей кличку Круглышка. Как будто она не человек, Наима, а домашнее животное. Наша с тобой дочь…
Под тяжестью обреза руки Наимы дрожали.
– Не привози никого. – сказала она. – Прошу тебя.
Рауль забрался в машину и захлопнул дверь. Включил заднюю скорость, развернул грузовик и уехал. Наима подняла обрез дулом вверх и нажала на курок, огласив округу грохотом выстрела. Обрез дернулся в ее руках как рассерженный ребенок.
Шум мотора затих, и единственным слышимым звуком были горькие всхлипывания Наимы.
В передней комнате экран уже горел белым светом, включившись без ее участия. Модераторша в полном вооружении уже ждала на стене своего часа, словно ее пригласили на завтрак. Свет, бивший ей в лицо, был достаточно ярок, чтобы проявить старые шрамы от угрей. Из косметики на лице была только ярко-красная помада, столь любимая и мужчинами, и женщинами. Но дама была полна жизни.
– Привет, Наима, – сказала она и тут же поправилась: – Мисс Диксон.
Наима радушно улыбнулась. Ее бабушка, родом из Алабамы, никогда не возражала против того, чтобы ее величали по первому имени – явная примета старого времени, когда для большинства людей цифры значили больше, чем имена.
Модератор, похоже, заметила припухшие глаза Наимы, и ее лоск потускнел.
– Вы помните правила?
Правило было Одно и Единственное: никогда не критиковать врачей и говорить о том, что с ней плохо обращаются. И дальше – такая же чепуха.
Вопросы про эмбриона – про
– Да, – ответила она, проверяя голос.
– В этом году мы добавили школьников помладше, – сказала модератор. – Подождите.
И тотчас же под ее изображением на экране появились три небольших квадрата – картинки классов, где дети были распределены по возрасту. В левом крайнем квадрате на красном мате, расстеленном на полу, копошилась дюжина детей возрастом от трех до шести лет. Некоторые из тех, что были впереди, уселись и стали смотреть на мерцающий экран, висящий над их головами на потолке. Картинка с Наимой, видимо, привлекла их внимание. На руках у всех были зеленовато-голубые пластиковые перчатки.
Наима отвела взгляд от самых маленьких. Таких она не видела уже сорок лет, и в ее глазах защипало.
Рауль сказал, что девочке четыре года?
Сморгнув, она подавила слезу. Плакать, она была уверена, – против правил.
Наима заставила себя вновь посмотреть на лица детей, бросая вызов своим воспоминаниям о детских телах, лежащих по сторонам дорог, в машинах, о детях, которые лежали, мумифицированные, в ящиках. На экране же перед ней были новые дети, которых не коснулась Эпидемия. Их родители были богаты, защищены. Они были истинно Избранными – небольшим количеством выживших, которым посчастливилось не быть вирусоносителями. У них не было антител, но они каким-то образом остались в живых.
Наима приблизилась к экрану и сказала:
– Бу!
Глазки детей расширились от ужаса, и самые маленькие торопливо отползли от экрана.
Но Наима улыбнулась, и все дети рассмеялись, продемонстрировав прекрасные зубки, похожие на ряды жемчужин.
Собственные зубы у Наимы были далеко не в порядке. Она так и не вставила себе нижний передний, который потеряла в схватке с врачом, который, после того как она ударила его в нос, привязал ее к столу, изнасиловал, а потом еще и вырвал зуб без всякого обезболивания.
Во время Примирения ей предложили поставить имплант, но носить новый зуб вместо старого – это все равно что врать. И Наима отказалась. Во время предыдущих сеансов школьники постарше ей часто задавали вопрос: «
Правила оставляли Наиме очень незначительное пространство для маневра, и она с болью подыскивала слова.
Эти школьники задавали обычные вопросы: почему она выжила (генетическая предрасположенность), сколько людей она инфицировала (насколько ей было известно, лично она – только одного), сколько всего осталось вирусоносителей (пятнадцать, так как наиболее известные «уже ушли»). К четвертому вопросу Наима уже с трудом смотрела на лица детей. Девочке, которая задала следующий вопрос, еще не было восьми. Кожа у нее была смуглая – она вполне могла быть их с Раулем ребенком.
– У вас есть дети? – спросила она.
Воля и самообладание покинули Наиму. Только острая боль резанула по сердцу.
– Нет. У меня никогда не было детей. По крайней мере тех, что выжили.
Она со значением посмотрела на модератора – та не протестовала. Может быть, она ничего не знала об образце номер 120? Может быть, эти бюрократы все придумали, чтобы поиздеваться над Раулем?
– Понятно, – сказала девочка, пожав плечами; искусству выражать соболезнования ее еще не обучили. – А о чем из времен до Эпидемии вы чаще всего вспоминаете?
Ответ пришел быстро – простой и даже честный:
– Хэллоуин, – сказала Наима.
Когда она начала объяснять, что это такое, дети открыли рты и долго их не закрывали. Интересно, какая часть истории произвела на них наибольшее впечатление? Свободный доступ к сластям? Доверие, которое все выказывали незнакомцам? Костюмы? Дети слушали как завороженные, и модератор, явно чувствовавшая облегчение, объявила конец урока. Дети замахали Найине своими голубыми перчатками. Наима помахала им в ответ. И даже улыбнулась.