Антология – Хаос: отступление? (страница 40)

– Прости. С котами – беда! – сказала она, подходя к пикапу. – Порвал шину?

У нее в сарае было несколько потертых шин, оставшихся от прежнего владельца ее ранчо, но им было уже за сорок лет.

Рауль разогнулся и с облегчением вздохнул:

– Нет, все хорошо.

Наима присела рядом с ним, достаточно близко, чтобы ощутить запах солнца, исходивший от его одежды. Она не видела Рауля уже с месяц. Как-то он умолял ее переехать в его дом, но она отказалась. Ей необходимо было время от времени поговорить с ним, но она твердо помнила, почему не хотела с ним жить: Рауль постоянно вспоминал свою прежнюю жизнь на ранчо Кукамонга и дом своего деда в Ногейлз, что было невыносимо. Всегда он хотел поболтать о временах, предшествовавших Эпидемии.

И все-таки, после всех этих сорока лет, Наима считала Рауля своей семьей. Когда врачи поймали его, он был долговязым пятнадцатилетним подростком. Дрожа от страха и плача, он ломал пальцы в тщетных попытках дотронуться сквозь стекло до ее руки.

Ей же не хватало прикосновений. Как много потеряли современные дети, которых учат ничего и никого не трогать. Она рассеянно проводила пальцами по забитым грязью теплым каучуковым рубцам протектора.

– У тебя мясо есть? – спросила она.

– Сушеная говядина. Фунтов пять, – ответил Рауль.

Говядину она не жаловала, но это было все-таки мясо.

– Оно в кузове. И там же пара бочек воды.

Каких еще бочек? Рауль вряд ли решил в одиночку сделать не такой подарок, а ей не нравилось быть кому-то должной.

– Это из Сакраменто?

– У тебя сегодня школьники, как я слышал. Меня просили напомнить.

Наима едва не вспылила и не сорвалась. Она могла поклясться, что час назад, когда просыпалась после своей тревожной ночи, слышала в правом виске короткий звонок. Врачи отрицали, что модифицировали ее чип слежения, но было ли совпадением то, что именно сегодня ей предстоят школьники? И, вообще, как они смели прислать так мало воды?

Наима так разозлилась, что первые слова произнесла по-испански, потому что ей нужно было все внимание Рауля. Он научил ее испанскому – так же как и она многому научила его. И все – через закрытые двери.

– Они должны мне больше двух бочек, Рауль! Гораздо больше.

– Получишь ты свои бочки. Это просто…

Он помахал рукой, пытаясь подобрать нужное слово. Не нашел.

– Возьми их, Наима. Ты их заработала.

Ударом кулака он проверил давление в шинах:

– Слава богу, все в порядке.

И без того слабой вере в бога, которую раньше питала Наима, Эпидемией был нанесен сокрушительный удар. Рауль же по-прежнему оставался верующим. Он всегда говорил, что Апокалипсис был предсказан в Откровении, как будто это обстоятельство могло послужить извинением тому, что происходило. Сама Наима верила, что воскресный обед обязан быть особым событием, но устраивала его не из религиозных соображений, а для того чтобы почтить память своей бабушки, исполнявшей этот обряд.

В кузове грузовика стояли две оранжевые бочки. Большие. Чтобы обеспечить все свои нужды, ей нужно было больше воды, но и этих бочек на некоторое время хватит. Большие. Чтобы обеспечить все свои нужды, ей нужно было больше воды, но и этих бочек на некоторое время хватит. Ухватившись за борт, Наима перебросила ногу и забралась в кузов, поморщившись от боли в колене. Она ценила свободу передвижений, но сами движения давались ей не без труда.

– Что такое, милая моя? – спросил по-испански Рауль.

– Колени. Не беспокойся.

К бочке была прикреплена пластиковая корзина без маркировки, и Наима принялась открывать ее.

– Подожди, не открывай, – попросил Рауль.

Но она уже была внутри. Нашла говядину, завернутую в бумагу и обвязанную бечевой. Высушена не до конца, если судить по пятнам жира.

И тут же забыла про мясо, увидев в корзине две куклы. Длинноволосые девочки, одна белая, другая смуглая, с нарисованными на руках голубыми пластиковыми перчатками. Одежду свою за долгое время они растеряли и теперь лежали ни в чем поверх свернутого неприлично розового одеяла.

– А это какого черта? – спросила Наима.

С тяжелым мешком через плечо Рауль подошел ближе.

– Я хотел поговорить, – сказал он негромко и протянул руку, чтобы помочь. – Спускайся. Пройдемся.

– Что за чепуха? Почему это Сакраменто прислало мне кукол?

– Слезай с грузовика, – повторил Рауль, перейдя на испанский. – Сделай одолжение. Давай, пройдемся. Я должен тебе кое-что сказать.

Наима на сто процентов была уверена, что Рауль каким-то образом ее продал, но не понимала каким. Тот всегда был склонен вести разные политические игры; когда его нашли, он был гораздо моложе ее, и его вырастили так, что он не знал лучшей жизни. Поэтому на его доме стояли солнечные панели, нагревавшие воду и обеспечивавшие электричеством разные удобства, которыми Наима не позаботилась обзавестись. Еще одной роскошью его жизни был старый пикап, гонявший на дорогом этаноле и бензине, – за него он платил дополнительным временем и кровью, которую был всегда готов сдать.

Более осторожно, чем забиралась, Наима спустилась с грузовика, отказавшись от помощи. Жизнь в ограниченных пространствах повлияла на ее суставы, сделав их легко раздражимыми и негибкими – даже при условии тех ежедневных упражнений, которым она их подвергала. Ей бы сил побольше – Раулю бы за ней и не угнаться.

– Ну, – проговорила она. – Что ты сделал?

– Сперва убери пушку.

Наима осознала, что держит обрез направленным на него. Опустила оружие и, перемежая английские слова испанскими, сказала:

– Говори правду, Рауль. Никаких секретов.

Секреты Рауля чаще всего приносили неприятности.

– Я добился судебного решения.

– По поводу чего? Бесплатных игрушек?

Рауль смотрел на пересохшую луговину.

– У меня дома есть библиотечный портал, – начал он.

Это Рауль! Игрушки и гаджеты – в этом он весь.

Но тот продолжал:

– И я провел исследование по поводу… эмбрионов.

Щека Наимы вспыхнула, словно он по ней ударил. Во время Перемирия они с Раулем узнали, что из ее яйцеклеток и спермы Рауля были созданы десятки эмбрионов – гораздо больше, чем они знали. Врачи пытались понять что-то по поводу типа их крови. Сердце неожиданно дало сбой в груди Наимы, а потом забилось так, словно хотело выпрыгнуть.

– Остался один ребенок, Наима, – прошептал Рауль, и его голос напоминал шелест ветра. – Один выжил.

Мир побледнел. Наима на несколько мгновений потеряла зрение, слух, способность думать.

– Что? Когда? – спросила она наконец.

– Ей только что исполнилось четыре, – сказал он. – Она в исследовательском центре.

То есть там, где-то, есть она?

– Как давно ты узнал?

– Шесть месяцев назад. Когда установил портал. Там ходили слухи о выжившем ребенке, поэтому я и занялся расследованием. Она – один из наших с тобой детей. Они нам ничего не говорили.

Воспоминания о принесенных ею жертвах были еще свежи в памяти Наимы: насильственное изъятие яйцеклеток, три выкидыша после искусственного осеменения в первую треть беременности, целая серия нежизнеспособных эмбрионов, созданных в лаборатории, и двое преждевременных родов с использованием искусственной матки – младенцы прожили всего один день.

Из нее буквально вырезали куски.

– Мы не можем иметь детей, – сказала Наима.

– Но один выжил. И они не знают почему.

Рауль вздохнул и, опять в паре слов сорвавшись на испанский, сказал:

– Я не мог молчать, Наима. Не мог прятать это от тебя. Я знал, что это тебя расстроит. Или ты на меня разозлишься. Поэтому я ничего не говорил, пока не получил судебное решение. Как биологический отец, я имею права.

– Вирусоносители не имеют никаких прав.

– Права отцовства, – ответил Рауль. – Теперь они нам даны. В первый раз.