Тканей тончайших покров едва наготу прикрывает,
взбитые кудри мягки, бела лебединая шея,
грудей округлы холмы, и сосцы сочны и упруги —
тьму обещаний таят и всечасно к любви призывают.
Факел в руках у девицы вкупе с трутом и кресалом.
Страстью зовется она, любима, лелеема всеми.
Странного свойство лицо у самой младшей сестрицы:
слезы в левом глазу, а в правом — веселия искры.
Пухом парит и порхает и быстрою бабочкой вьется.
В платье французском она; бахромою и бархатом броским,
сканью на ткани слепит, серебристым, искристым батистом;
сорок оборок кругом, рукава в кружевах тонкотканных,
шлейфа шелка шелестят, пестрят побрякушки и рюшки.
С парусом барка в руках, кормила лишенная вовсе.
Глупость — вот имя ее, наши юноши любятся с нею.
Следом за нею идет опухший, опившийся братец,
грузный, кряхтя и пыхтя, уныло враскачку плетется,
розоворож, как свинья; блестят, будто бусинки, глазки.
В плотном венке сплетены мясистые шишечки хмеля
с множеством гроздей живых, сочащихся влагой бурливой.
Кубок в руках у него, вперекид — горящая пакля,
тюк тугой табака да несколько трубок под мышкой.
Брата родного девиц в этом увальне каждый признает.
Пьянство — вот имя его, он приносит веселье в застолье.
(Шалого не было здесь, ибо вечно он занят ловитвой.)
Вот вам доподлинный вид и достоинства явленной свиты.
После учтивых поклонов, кивков и лобзания ручек
Похоть сладчайшую речь начала в таковых выраженьях:
«О достославный герой, Геркулес благородный и гордый!
В чем сомневается ум? Цветущая юность играет,
лик твой прекрасен, нежна твоя кожа и розовы щеки.
Силу очей испытай и власть красоты несравненной,
многожеланный для всех достойнейших девушек наших!
С толком используй дары, пока молоды твои лета,
силы с умом применяй, пока не стреножила старость!
Помни: не вечно ничто, и властительно непостоянство.
Искры, поток и стекло, цветок и трава луговая —
тлели, бурлили, блестели, цвели и ковром зеленели;
ныне — угасли, замолкли, разбились, завяли, засохли.
Жизнь человека — что дым, за миг развеваемый ветром.
Ныне здоров, невредим, силен, прекрасен и весел —
завтра застынут уста, каменея в недвижности мертвой.
Смерть обращает во прах все, что радостным блеском искрится.
Смерть погружает во мрак все, что в мире высоким зовется.
Смерть крошит и крушит все, что люди прекрасным считают.
Смерть громит и дробит все, что кажется сильным и стойким.
Смерть холодит, как лед, все, что жаркою жизнью дышало.
Смерть сминает, как гнет, все, что чтимо людьми и любимо.
Смерть — мировое Ничто и в ничтожество все повергает.
Радость уносит она. Если тело рассталось с душою,
что происходит с желаньем? Нет пищи для мертвого ока —
света оно лишено, и нет услады для слуха.
Где приютиться желанью, если душа отлетела?
Мрак и безмолвье безмерны.
Канут и чувства в ничто, если тело в ничто обратится.
Спят обонянье и вкус, ибо нет аромата и снеди.
В царстве вечного сна не знать сновидений отрадных.
Солнце заходит, и свет превращается в темень густую —
но засияет опять и утренним светом забрезжит.
Жизнь человека — не то! Однажды во тьму погрузившись,
там остается навек, в обители вечного мрака.
Помни об этом! Живи, пока ты жизнью владеешь!
Следуй за мною, герой! В веселье и в радости буйной
нет недостатка! Любых красавиц и братьев веселых,
яства, вино и игру, песнопенья и мягкое ложе
