Смотрит на меня в смятенье).
Ибо в мире все подряд,
Что увидеть может взгляд,
Совершенным колоритом
И умением маститым
Только кисти повторят.
Краски, в тонком сочетанье,
На эскиз, готовый ране,
Мой пейзаж наносят так,
Что в него поверит всяк,
Не подумав об обмане.
А резец создаст едва ли
На природном матерьяле
Луч, огонь костра, волну,
Звезды, полевые дали,
Небо, солнце и луну.
Но и труд повыше есть —
Человека превознесть,
Чей прообраз — сам Создатель:
И художник и ваятель
Борются за эту честь.
Живопись сильна и в этом,
Удается цветом ей
И обличив людей
Передать, и тем же цветом —
Мир их мыслей и страстей.
Разве сердцу не отрада —
Живость благородных лиц,
Кожа нежная девиц,
Блеск потупленного взгляда
И живая тень ресниц?
Живопись и тем славна,
Что придумывать должна
То, чего и нет порою,
Что единственно игрою
Гения творит она.
Если ж скульптор скажет мне,
Будто устает втройне,
Значит, труд его от века —
Труд жнеца иль дровосека,
И в такой же он цене.
Это значит, что работа
Кисти и резца — всего-то
Плод физических потуг,
Дело не души, а рук,
Грубый труд, лишенный взлета.
Но главнейшее уменье
И важнейшая черта
В этом деле — вдохновенье,
Ликов мира сотворенье
Из гранита и холста.
В миг высокого порыва
Скульптор, в рвении своем,
В грубой массе, всем на диво,
Форму обнажит правдиво,
И движенье, и объем.
А художник — ни движенье,
Ни объем не передаст, —
Он потерпит пораженье,
Если кисть его предаст
И покинет вдохновенье.
Все останется мертво:
Ни обмер, ни глаз, ни руки, —
А чутье спасет его,
Мастера лишь мастерство
