Антология – Европейская поэзия XVII века (страница 203)

от дивных терм остались только камни, а шпили башен, ранившие высь, ее покою вечному сдались. Амфитеатра рухнувшие стены, богов жестоких славившие ране, унизил беспощадно желтый дрок. В безмолвии трагической арены струится время, как напоминанье, сколь жалок давней пышности итог. Все поглотил песок. Умолк народ великий, в столетьях стихли крики. Где тот, который на голодных львов шел обнаженным? Где атлет могучий? Здесь превращен судьбою неминучей в безмолвие многоголосый рев. Но до сих пор являют нам руины былых ристаний страшные картины, и чудится душе в седых камнях предсмертный хрип, звучавший в давних днях. Здесь был рожден сын молнии военной — Траян, отец испанского народа, воитель доблестный и честь страны, пред кем земля была рабой смиренной от колыбели алого восхода до побежденной кадиксской волны. О славные сыны, — здесь Адриан и Силий, и Теодосий были детьми: слоновая сияла кость на колыбелях, облаченных в злато, жасмин и лавр венчали их когда-то там, где былье глухое разрослось. Дом, сложенный для Кесаря, — глядите, — сегодня гнусных ящериц укрытье. Исчезли кесари, дома, сады и камни, и на них имен следы. Коль ты не плачешь, Фабьо, — долгим взглядом окинь умерших улиц вереницы, разбитый мрамор арок, алтарей, останки статуй, ставших жалким сором, все — жертва Немезидовой десницы[236] там, где безмолвье погребло царей в столетней тьме своей. Так Троя предо мною встает с ее стеною, и Рим, чье имя только и живет (где божества его и властелины?!), и плод Минервы — мудрые Афины[237] (помог ли им законов честных свод?!). Вчера — веков соперничество, ныне — ленивый прах в безропотной пустыне: ни смерть не пощадила их, ни рок — и мощь, и разум спят в пыли дорог. Но почему фантазии неймется искать в былом пример для состраданья? И нынешних не счесть: то там, то тут заблещет огонек, дымок пробьется, то отголосок прозвучит рыданья: душа — видений призрачных приют — томит окрестный люд, который изумленно вдруг слышит отзвук стона в ночи немой — немолчный хор кричит: «Прощай, Италика!», и эхо плачет: