Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 8)

— Сколько верст к небесам? — Пруд-пруди динь-дон лесом. (Проехался б сам, да «служу интересам») — … на ика́рийского́ да птеро́дактиля́ они сели, сломав сразу три дактиля́, — — и кентавр кувырком: жан-поль-жак из засады, ох-и-ах в кружевах покатились из сада: мы гуляем в полях троеполым козлом бородатых нерях полномочным послом. Ну а пчелы в кудрях волосатых акаций Пропадали впотьмах мистифортификаций: шопербах фейербауер бохфюх кагельгент скукототошнотворен как татайный агент. Нынче здесь — завтра там по морям до бразилий С неба зимнего падают стены бастилий По европе скелет пробегает стуча А бежит он туда, где растет чесуча Срам не стыд — дым не выест, и дело за малым Мыло в море и реки вскипают крахмалом Пчел косил иван-гусь, их окуривал брех Стала совесть их лезть на глаза из прорех Не рыдать по нужде — лучше плакать по долгу Не животная проседь — едет совесть за волгу То не дым под сюртук — грохот слез в барабан Ну а мед так и тек прямо в зоб через кран Словно деготь по лапам мохнатого дяди Не для пользы — о нет! — жить продления ради… Так погибло сожительство меда и пчел. Веселись кто умен, холодей кто прочел!

— Где же здесь вопрос, когда тут одни сплошные утверждения? — спросил, подходя, некто в неизвестном.

ГЛАВА ПЯТАЯ. БОРМОТУХА

Лафит с цимлянским.

Со всех сторон покатились бочки. В бочках было упадочного цвета пойло. Свекольный сок с типографской краской. Вино, говорили, заморское — везли из Алжира обратным рейсом в нефтяных цистернах. По-молдавски напиток назывался «Солнцедар», значит «дар солнца», по-русски — «бормотуха». Русское название происходило не от возникновения, а от действия. Выпив бормотухи, человек начинает бормотать. Что-то свое высказывать, только невнятно. Горе, радость, забубенную печаль, огорчение от жизни — все вынесет наружу бормотуха в обыденных словах, у всех одинаково, тихо, без битья, в четверть голоса — очень демократическое вино. Разливали какие-то неприятные молодцы, темновато уже было, лиц не видать. Тетки тоже. Ковшами молочными по граненым стаканам, почти бесплатно. Смотрели, чтобы на землю не плескалось: «Пей до конца». Толпа покривилась к бочкам. Возникли рыхлые очереди. Иные брали по второму — хлопнут и тянутся назад, были такие, что и по третьему. Нас смешало, потом раскидало. Спереди слышалось уханье и еканье: это майорам — которые с подушечками — руки заняты — подносили в стаканчиках поменьше да ломоть лимону заесть. Через полчаса сказалось действие. Все забубнило, забормотало. Каждый нес свое, а все получалось как у всех.

— Опять, сволочи, да когда же, да где же, да что же, ты ведь, говорю, я ведь как говорю, опять…

Часто слышались проникновенные «конечно» и «значит»: все были устремлены к конечным вопросам. Скверный Вакх непобедимо влиял, подтверждая тем версию, что божество оно простецкое, не для элиты. Все мечты сбылись. Сбылись даже мечты философов символического направления — дионисийское единство всенародно торжествовало.

В тот самый миг, как мое сознание обременила мысль о Соловьеве и Иванове, лицо Ведекина, освещенное фонарем, бледно изошло из моросящей тьмы. Он смотрел сквозь, вверх, двигались губы, проговаривались и вяло плюхались заветные слова проклятых вопросов:

— Не может быть, чтобы тайна где-нибудь да не обнаруживалась. Сокрытие ее огромных размеров не могло не возникнуть в психике власти как комплекс вины, Эдипов комплекс, комплекс неполноценности. Отсюда страхи, жестокость, медлительность и оговорки. Из-за того, что пришлось выработать два языка — для внутреннего употребления и для наружного, как латынь. Получилось, что целая власть ведет себя как один неврастеник, непрерывно себя ощупывающий, почесывающийся, виновато поглядывающий, трусливый и нехороший. Чтобы успокоить нечистую совесть, он пытается что-то напевать, но в песнях-то более всего и пролетает. Песня как жанр — в отличие от романа, драмы, масляной живописи, научной статьи, круглой скульптуры и киносценария — требует хоть малой распущенности. Ее ведь петь приходится. Петь. Произносить горлом под музыку. Сейчас я спою популярнейшую песню тридцатых годов «Москва Майская» и дам ее разбор как проявления подсознательного в сфере песни. Ладья скользит над бездной. Внимание. Москва Майская. Лики чудищ таращат небывалые очи из чернеющего мрака. Слышатся первые трели нежнейшей мелодии:

Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля

Вот мы и проболтались. Сами знаете, чем в наши годы стены красят.

Холодок бежит за ворот.

Далее:

Из открытых окон школы Слышны крики октябрят

Опять упущение. Окна надо всегда закрывать как можно плотнее. Тогда никто никаких криков не услышит — а то что это такое, и что скажут иностранные корреспонденты.

Наконец — в третьем куплете:

Чтоб до вышки Мавзолея

Тоже оговорочка на славу. Умри — лучше не скажешь. Перл и яхонт.

Могу спеть другую песню:

Лучами красит солнышко Стальное полотно

Видите — аналогичная гамма.

А я стою, прикованный К вагонному окну —

та же подсознательная структура — любимая, знакомая.

Пою сельскохозяйственную песню:

Посчитали — порешили Всем бригадам дали срок

и, чтобы сделать еле заметный акцент, лирически добавляю:

Прости, что не вышла в назначенный срок

потому что

Ведь любовь не меряется сроками

— что хорошо знают даже мои самые юные сограждане, от имени которых объявляю:

До чего же хорошо кругом — Мы друзей веселых в лагере найдем.