Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 61)
ИЗ «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ»
НЕНУЖНЫЕ БУБНЫ
По Шекспиру, призрак или душа человека рождает мысль, вид которой предполагается формой души, беременной этой мыслью, а Мава со своим жуковато-поверхностным бубном лишь помогает при родах. Обогащенный знанием Онг Удержи Ветер вникнул теперь в то положение, будто бы бубном для пробуждаемой мысли может стать все равно какая вещь.
Философам издревле свойственно привлекать собак для подтверждения своих догадок. Вспомним хотя бы платоновскую собаку, грызущую кость ради заключенного в ней мозга, или собаку гимнософистов, сосущую мозг, чтобы извлечь оттуда кости. Даже самый жалкий мыслитель-логик легко опроверг бы умозаключение Доржиева: «Если с помощью любой вещи можно мыслить любую другую вещь, нельзя ли обойтись вообще без бубна?» Так подумал наш шаман, и его мысль оказалась тем самым бубном, который хотя и мог бы пробудить любую другую мысль, но пробудил именно эту. Логик опроверг бы его на живом примере одной из таких собак. Действительно, «любой» предмет и «никакой» предмет — не одно и то же. У собаки можно отнять ту или иную кость, но попробуйте оставить ее без единой кости. Собака подохнет.
Онг хорошо понимал всю эту ложную, но на вид справедливую мысль, этот софизм, не говоря о лежащей пониже мысли мнимой очевидности. Из плоских псовых рассуждений следовало бы, что камлающий без бубна шаман состоит в той же пропорции к шаману с бубном, что дохлая собака к живому животному с костями в зубах. С этой стороны сомнений не было. Но Онг вовсе не стоял на том, что «живая собака лучше мертвого льва». Тем менее был он вынуждаем считаться с подобным оценочным суждением в отношении к шаманам с бубном и без него. Так ли оно очевидно, что «лучше с бубном, чем без»? И в каком смысле лучше? И ту ли мысль, какую мы ему бездумно приписываем, вкладывал в свои печальные стихи о всемогуществе смерти автор Вечной Книги? Останки льва по отделении его жизненного духа действительно не представляют ни пищи любопытству, ни особой ценности. Не труп ведь носит добрые качества знаменитого зверя. Но лишь лишив живого льва всяких костей и мяса, сможем мы провести возгонку его наиболее драгоценных зверских качеств: мужества, величия, царственной лени. Оставляя в стороне кости, мы возгоняем его достоинства в чистом виде, свободном от всего постороннего — от гривы, когтей или клыков, которые можно в изобилии раскопать на любом львином кладбище.
Из рассуждения по аналогии шаман без бубна тоже выходил самый лучший. Поэтому Онг Удержи Ветер камлал без бубна, и не без успеха, который сопутствовал ему до самого Левого Страуса.
Как это часто бывает, Онговы достижения имели с постигшей его неудачей один и тот же корень. Из сбивчивого и отрывочного рассказа Мизинца Г читатель, возможно, не составил ясного представления, что за птица был этот Левый Страус. Он ведь тоже смотрел на мир чужими глазами, но с позиции, вывернутой наизнанку, в сравнении с той точкой, на которую опирался Доржиев в своем взгляде на бубны, мысли, слова и на прочие вещи. У Левого Страуса был свой собственный чистый образец. Он полагал, что мысль — это такая же вещь, а потому «шаман без бубна» — будучи частным случаем «мысли без вещи» — для него вообще не существовал, был невозможен и полностью исключен. В мире Левого Страуса привилегию «быть» имели одни бубны, а шаманов к ним он считал просто суеверными придатками. Каждая созданная человеком вещь была для него судном без команды, этаким носящимся по воле господствующих ветров призрачным Летучим Голландцем. Своим освобожденным от суеверий слухом он проникал сквозь всю нашу цивилизацию, словно в гигантский «бубен без шамана», он внимал культуре как огромному симфоническому оркестру из бубнов, смотрел на нее как на исполинскую коллекцию инструментов, коих мундштуки, однако, торчат не из губ рта, но из обезличенных задниц. И не просто так, не зря именно по этой причине присвоил он ощипанной Индейской Вороне-Виденнеге пышный титул Контрапункта, того Пункта, в котором воедино сливаются все партии Розы господствующих в мире Ветров. Он охотно принял в себя в качестве братьев по разуму Жертву Поимки, а следом — троицу московских философов, покрытых скотской, словно от руки Каракаллы, раскраской. Он, можно сказать, распахнул в сладострастном порыве объятья перед Кчсвами. Но Онга пустить он не мог. Это привело бы к двустороннему поглощению, к взаимному уничтожению, к так называемой аннигиляции: не стало бы ни бубна без шамана, ни шамана без бубна, ни бубна, ни шамана — словом, опять-таки, шаман с бубном. Себя ведь Левый Страус тоже числил между бубновой мастью, в то время как наш шаман явно ходил по червям. При полной полярности, Левый Страус и Онг Удержи Ветер были, в сущности, лицами тождественного лада.
И вот, как мы уже слышали, кольцо сомкнулось у Онга под самым носом, и Левый Страус так и остался для него загадочной и, возможно, пустой костью, которая — выражаясь платонически — обмозговывает собачью грыжу, то есть эффектным, но малопоучительным фруктом с древа формальной комбинаторики.
В каждом существе есть нечто выдающееся, а выдающееся у женщины — это ее язык. Те, у которых он покороче, но также и толще, как правило, этот язык, он намного способней. А длинные языки, они же и узкие.