Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 30)
От Табхи до Капернаума полчаса ходьбы. Здесь дом апостола Петра и развалины тех дней синагоги, немного перестроенной в III веке. А за Капернаумом в Море Галилеи впадает Верхний Иордан.
Поразительной чертой воды озера является ее разнообразный и переменчивый цвет. Иногда она кажется совершенно белой — это когда над морем ровные светлые облака. Часто по утрам озеро бывает розовым, постепенно желтея с восточного края, чтобы стать голубым и синим — днем, и темно-синим — если поднимается ветер, иногда с ярко-зелеными или фиолетовыми полосами. Фиолетовый цвет воде придают живущие в ней, и часто во множестве, полурастения-полуживотные, красивые твари в шаровидных золотистых шлемах с невидимым и быстро оборачивающимся хвостом. Они относятся к так называемым «вертлявым биченосцам» — довольно известный ученым тип жизни. Вечером вода вновь светлеет, становясь бледно-пурпурной, и цвет этот сливается с серым пурпуром окрестных скал и закатного неба на востоке, а затем постепенно чернеет вместе с ночным воздухом и вновь блестит уже откровенным серебром в черно-синем окружении гладкой поверхности, когда восходит луна.
Другое удивительное свойство здешней воды то, что большую часть года жизнь рыб возможна только в ее верхних слоях. Глубже — начиная метров с двадцати и до самого дна — вода Галилейского моря мертва.
ЭПИЛОГ ВТОРОЙ. КОНЕЦ ДЕЙСТВИЯ
…октября 19… года жалкие остатки процессии докатились до кладбища. Гроб установили над ямой, вокруг неровной дугой собирались сопровождающие: поседевшие майоры с багровыми лицами и истлевшими подушечками в скрюченных дрожащих пальцах, вялые полупарализованные стукачи, двугорбое подчиненное население. Если кого-то вдруг схватывало словно пляской святого Витта, можно было догадываться, что «из наших». Явился оркестрик — небольшой, пьяненький, — пожилые белоглазые бесенята с веселой медью через плечо. Все это переминалось с ноги на ногу, медлило, оглядывалось, пробовало губами металл под смыкающимся наверху сырым небом. Пауза следовала за паузой, и ничего не происходило, подползали самые последние, но вот и они уже кончились, и тогда все замерло перед вырытой недлинной траншеей, лишь кое-где время от времени нечто принималось трястись.
Так продолжалось неопределенный срок, после чего вновь возникло движение в среде предстоящих. Они повернулись один к другому, что-то пробормотали, приблизились, затем — расступились. Стало припахивать суеверным обрядом. Появилась широкая платформа на невидимых низких колесах. На платформе было сооружение — подобие ступенчатой пирамиды или галикарнасского надгробия. Отсюда казалось, что оно выделано из камня, но поближе проступал крашеный холст, тряпье, ветошь, которыми были затенены сходящиеся в углах места, и пахло хлорной известью. Внутри были, наверное, короткие стремянки, потому что головы то появлялись над верхней перекладиной, то ныряли в глубину, поочередно — как кухтыли. Вот одна из них взмыла повыше, задержалась на миг и вновь екнула обратно, пустив стоячую волну по ряду прочих вздутий. Новая, щекой к нам, встала сбоку. Раздались слова речи.
— Сегодня мы с вами провожаем Романа Владимировича. Всю свою сознательную жизнь товарищ Рыжов посвятил тому, что связывает здесь всех нас. Мы всегда будем помнить ту неустанную энергию, с которой товарищ Рыжов отдавал себя любимому делу. Он без устали отдавал ему все силы без остатка. Мы никогда не забудем, каким самоотверженным, каким, я бы сказал, самозабвенным трудом отмечены все его заслуги.
Потянулся бензиновый дым. Из боковой улицы вынесли железные трубы на треножниках с веревками и флажками. Сивый быстро прошел от трибуны к краю толпы, повернулся случайно плечом к свету, и лоб его лица вдруг тускло засверкал как ртуть, как вогнутое тяжелое зеркало.
— …и, как правильно указывал еще Ангел-с, — ведь это труп создал человека. Да, согласно их учению «труп и речь» заложили самые глубокие основы человеческого общества. Настанет время, и человек победит смерть. А пока — вышеуказанные факторы составляют неотъемлемую черту, собственно — они суть те стороны нашей природы, которые позволяют нам отдать должное заслуженной памяти дорогого нашего Романа Владимировича, нашего дорогого. Уймите компрессор.
Это было к Сивому.
Компрессор, действительно, затарахтел так, словно его побочное назначение было на самом деле тем, ради чего его изобрели. Я стал вспоминать фамилию того — на возвышении. Она была какая-то математическая, вроде того, как когда говорят про комплексные числа, что к ним не применимы понятия «больше и меньше» — так и тут в голову лезли разные «Боньше», «Ельше», «Мобьше» — под стать половинной мнимости происходившего. Тем временем голова исчезла, и на ее место встала другая.
— Прощай, Роман Владимирович, дорогой друг, товарищ и брат, — говорила голова. — Прощай. От всего сердца — прощай! Мы тебя никогда не забудем. Память о тебе навсегда останется в наших сердцах!
Компрессор не переставал. Сивый несколько раз сбегал наверх, затем снова к отбойным молоткам, которые работали от шлангов компрессора и долбили дыры вокруг могилы по четырем углам.
— Нет слов, — говорила верхняя часть женщины, — нет слов, чтобы выразить то, что чувствует здесь каждый из нас. Роман Владимирович! Ну что же ты — Роман Владимирович? Ах, Роман Владимирович! Увы! Роман Владимирович!
Щеки женщины с высокой прической и стертыми на сегодня бледными притираниями заблестели, она опустила лицо в белый платочек и сошла. В готовые дыры, вырытые отбойными молотками, устанавливали обращенную вверх конструкцию из прочных ферм. Грянули медные бесы на мотив «Умер наш дядя» и «Камень на камень». Люди пошли вокруг ямы кольцом, чтобы «взглянуть в последний раз», откинули крышку. Виден был сперва только серый провалившийся лоб, прочее было укрыто кумачовыми полотнищами, но тут повеяло ветром, и под сбившейся вверх тканью удалось разглядеть мельком нечто подоткнутое скомканными газетами и листами машинописной бумаги. Большой самодельный сверток служил затычкой для невидимого из-за него рта.
Скоро это тоже кончилось, и толпа встала на место. Ящик заколотили. Тем временем обозначились черты сооружения над ямой. То был копер с литой бабой.
— Растение будут сажать.
Принесли растение — старую осину, специально добытую в пригородном парке. Гроб спустили вниз, как-то наскоро, наспех.
— Осторожно, товарищи, не переверните. — Кажется, все же перевернули, но уже посыпалась земля и скоро достигла горла могилы, а затем легла невысоким пригорком. Взвилась в воздух баба копра.
— Прощай, Роман Владимирович!
Баба опустилась на осиновый ствол и снова взлетела вверх.
— Хлюп! Плюх! Уф!
Баба била по дереву, которое уходило все ниже, углублялось вслед за гробом в неплотную почву холма над ямой.
— Прощай, Роман Владимирович!
На стволе возникли ржавые буквы. Видно, кто-то из парковой молодежи мечтательно вырезал ножичком в коре южно-ханаанскую надпись:
— Хлюп! Уф!
Надпись приближалась к почве могильного холмика, и когда она почти дошла до черты, земля перестала содрогаться. Орел так и не вылетел. Баба застыла.
— Прощай, Роман Владимирович!
Собрание понемногу рассасывалось.
ЭПИЛОГ ТРЕТИЙ. ТАЙНАЯ ОБЛАСТЬ
Все, что здесь будет сообщено о так называемой «Тайной области» или Шамбале, рассказал мне в свое время Тит — Местный Переселенец. «Не столь важно, — говорил он, — где именно находится в нее дверь, точных указаний нет, а другие — туманны. Впечатление такое, что даже имея подробно описанный путь или карту, воспользоваться ими нелегко, ходишь как бы по кругу, по дуге, — вот-вот, кажется, твоя цель за следующим камнем, — но нет, лишь открывается новая тропинка, то вверх на скалу, то вдоль — к ущелью, то через бурный ручей, а то и в обход к перевалу». Сам Тит держался во всем, что касалось его собственного посещения Шамбалы, крайне двусмысленно. Строение его речи было такое, будто бы он передавал чьи-то чужие известия, но вдруг проскальзывала подробность настолько живая, почти телесно осязаемая, что невольно приходилось смотреть на него как на лицо загадочное. А может, это плоть слова влекла его речь за собой и превращала помимо воли в духовое орудие Шамбалы, в которое принимались дуть ее обитатели, в то время как он сам еще продолжал думать, что болтает как ему заблагорассудится. Кто его знает. Очень забавно было видеть, как толокся чуть ли не полгода возле этих мест Джавахарлал Неру, искал, усердствовал, не ел долгое время, но — тщетно, не нашел, не пустили, не открылся ему тот поворот — влево за угол, где, говорят, вход в пещеру с хрустальной свисающей призмой из дымчатого кварца, прозрачной и темноватой.
А вот живописец Рерих — тот был удачливее. Он пошел и вернулся, и был в Шамбале, а когда вернулся, держался таинственно, словно внутрь себя завернув карие треугольные глазки. Это засвидетельствовано его спутниками, товарищами по экспедиции. Они шли с юга, из Индии, и поднялись куда-то на Восточный Памир, и вдруг там Рерих исчезает. Сопоставили с бывшими разговорами о Шамбале и решили ждать. Недели через две — о, радость! — глава экспедиции возвращается цел-невредим и весьма довольный. Был, разумеется, действительно в Шамбале, без особых подробностей, но ясно, что все очень непросто. Через три с половиной десятилетия появилось известие о том, будто ездил тогда Рерих просто в Москву за инструкциями, а никак не в Шамбалу. Что можно на это возразить? Если уж очень углубляться, то ведь и монгольский Сухэ-Батор тоже обещал устроить в Монголии Шамбалу и написал «Шамбала» на своих алых знаменах, и протягивал руку в направлении Москвы, когда восклицал: «Северная Шамбала». Так что и в скользком случае с инструкциями наш художник был все-таки в Шамбале, а не где-то в другом месте. А если так, стоило бы подумать о реабилитации Джавахарлала Неру. Не так уж он виноват, просто инструкции завалялись в неизвестном ящике. Но кто в наше время думает о чужих репутациях? Оставим это. Имена других посетителей Тайной Области из моей памяти прочно изгладились, остались одни полуневнятные картины занятий ее необыкновенного населения.