Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 29)

Что касается третьей души — души растительной, в силу которой у покойников иногда еще довольно долго растут ногти на пальцах рук и ног, — то что тут можно сказать? — растут, конечно, растут, и ногти, и когти, даже зубы — ничего сверхобычного здесь нет.

Последним отделяется «дух костей». Иногда думают, что это тот самый дух, который фосфоресцирует на кладбищах, — в таком случае то, что сейчас фосфоресцирует от нашего героя — оно и есть «дух костей», что занятно как натурфилософский факт, но не представляет сколько-нибудь интересных возможностей для сюжетных узлов и междоузлий. Однако дело обстоит сложнее, чем думают. Каббалисты ведь именно костяк считают носителем субстанции личности, «самости» погребаемого лица. Это дает возможность, — призрачную, как дух костей, надежду на последующий катарсис. Надежду, правда, вряд ли более осязаемую, чем та, которая желает видеть потомство от семени висельника, но дело сочинителя — не взвешивать надежды, а творить образы. Поэтому сцена окончательных похорон тоже описана здесь в одном из семи будущих эпилогов. Пусть убедится читатель, что автор не шарлатан и честно довел своего героя до конца, в литературном смысле слова — конца логического.

Прочие, о ком здесь говорилось, не заслуживают названия героев. Это, скорее, персонажи, — хотя судьба того из них, кого мы постоянно выдаем за автора, возможно, представляет известный интерес, который удовлетворить обыденными жанровыми приемами было бы затруднительно. Автор всего-навсего вышел из дома и впал в безысходность. В более благополучные времена мы достигали карьеристических пиков, отъезжали в дальние страны, садились в тюрьму или учиняли свадьбу с обожаемой девицей. Ныне же мы, то есть наш персонаж, просто висим на дверях. Я, однако, убежден, что эти так называемые «развязки» — не что иное как иносказания того же самого смысла, единственного, несмотря на разницу обличий. Все они — и брак, и тюрьма, и успех — суть не более чем маски безысходного вращения на дверях повседневности. Смерть, правда, стоит некоторым особняком, но стоит вникнуть — и выяснится, что она всегда играет роль вообще не свою, а символа чего-то иного. Не слышал, чтобы кому-то удалось описать смерть как таковую. Не хватает ни знаний, приобретаемых обучением, ни личного опыта. Поэтому смерть в романах есть просто личина бессмысленного холодноватого бытия, на которое окончательно обрекает нас жестокосердый автор, предварительно провозившись с ним три сотни страниц разумного времени. И вот, ввиду отсутствия прямой возможности удовлетворить любопытство читателя насчет того, «что будет дальше», мы предлагаем его вниманию несколько фантастических картин, к которым автор имеет более или менее косвенное отношение. На картинах изображены, во-первых, географические мечты автора («Море Галилеи») — ведь он родился на острове, вырос на берегу широкой реки и не может отказать себе в удовольствии описать столь знаменитый водоем. О политических и футурологических взглядах автора можно получить представление, внимательно прочитавши эпилоги четвертый и третий. Судьбам современной культуры посвящена коротенькая заметка под названием «Ворота Газы», а некоторые странные видения о естестве вещей можно обнаружить в самом конце. Я надеюсь, что читатель, даже если он и разочарован отсутствием сведений о том, «что же было дальше», будет слегка вознагражден кое-какими живыми чертами личности сочинителя.

Об остальных персонажах мало что можно сказать. Тит снова вернулся на родину. Он уже почти не пользуется тележкой, стал скромнее, скучает.

Вукуб Кахишев занялся живописью. Заносится больше, чем прежде.

Ведекин преподает в высшей школе, где ходит у девиц в обожаемых через легкость речи.

Константин Холмский составил преоригинальный проект целого города глубоко под землей. С магазинами, домами, театрами, банями, стадионом, административно-хозяйственным центром — все это на глубине метров сорока-пятидесяти, и только кладбище вынесено на поверхность. Проект недавно был утвержден, начались строительные работы. Дел у Холмского теперь по горло, хотя настроение вообще-то неважное.

Аполлон Бавли сочинил поэму «Падение Иерихона» — вольным стихом на полуисторическом материале. Там есть интереснейшее образное утверждение, что в правильно устроенном городе шлюха будет единственным порядочным человеком, — мысль довольно свежая, хоть и слишком назойливая. Поэма целиком помещена в шестой эпилог, и читателю стоит не обойти ее вниманием, если он хочет лучше понять непростую душу певца.

Ян Янович, Сивый и прочие пока на тех же позициях, и конца тому не видать.

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ. МОРЕ ГАЛИЛЕИ

От пролива Баб-эль-Мандеб через Красное море до самых Ливанских гор проходит огромная трещина. Это место образовалось в конце сотворения мира, и его северная область от Мертвого моря до подножия Хермона лежит ниже уровня Океана. Ей следовало бы находиться под водой, но вода занимает только часть узкой впадины — там, где она расширяется в округлую котловину, давая разлиться текущим с ледяной Васанской вершины талым потокам и подземным источникам, — разлиться и образовать новое тело воды, которое носит название Йам а-Галиль, то есть моря Галилейского. Другое название его — море Киннерет. Происхождение этого имени загадочно. Иные думают, что форма озера, при взгляде с горы напоминающая ладонь или скрипку древнего строения («кинор»), послужила причиной, но так ли это в точности — неизвестно. Третье имя озера — Тивериадское, от города Тивериада, в свою очередь названного по имени Тиберия Кесаря, ради которого сам город и был выстроен. Но имя кесаря — Тиберий — берет начало от протекающей через Рим реки Тибр.

— Тиберия — в Тибр! — кричала радостная толпа римских граждан по случаю смерти своего великого правителя. А на берегах Тивериадского озера, в городе Тивериада так и не удалось ему побывать, и в истекающих из-под ближнего холма горячих целебных струях тоже не пришлось искупаться.

Южный конец озера служит истоком реки Иордан, которая спускается вниз на двести метров извилистым узким руслом к самому Мертвому морю, а в южной части Мертвого моря на дне лежат погибшие города — Содом и Гоморра, и вся земля здесь по сию пору стоит вверх дном.

Иордан, когда он вытекает из озера, еще довольно широк, красивая река, вся в огромных деревьях, соединяющихся над ней ветвями. От истока Иордана на север идут зеленые весной холмы, там бьют горячие ключи, и был там город Хамат — древняя Тивериада. Нынешний город расположен еще чуть севернее. Между ним и Хаматом можно видеть небольшое возвышение, где был дворец царя Агриппы — четвертовластника. А за Тивериадой на север вдоль озера холмы превращаются в высокие отвесные скалы. У их подножий кое-где текут холодные ключи, а рядом под деревьями — маленький русский монастырь и каменная купальня. Считают, что это — источник, из которого черпала Мария Магдалина, но город Мигдал или Магдала еще довольно далеко.

Скалы становятся все выше, и стена их внезапно обрывается поворотом в отрог той огромной трещины, называемой долиной Арбель, что означает Гора Ваалова. Если углубиться туда, на запад, скоро увидишь слева крепость — вертикальный и неприступный замок, выгравированный прямо в скале, с природными и прорытыми людьми пещерами, примерно до половины ее высоты. Замыкает долину отдельная плоская гора с как бы срезанной вершиной, куда живущий вокруг народ друзов собирается на ежегодный праздник у могилы своего родоначальника Иофора (Итро), первосвященника мадиамского, тестя пророка Моисея.

Вообще знаменитых могил в округе немало. Над Хаматом — могила рабби Меира-Чудотворца, пониже Верхней Тивериады, тоже на склоне холма, — могила рабби Акибы, мученика за веру, в самом городе — могила рабби Моисея Маймонида, называемого также Рамбам, философа великого, но суховатого. За городом есть общая могила, в которой лежат вместе праматерь шести колен Израилевых Лия, служанка ее Зелфа, мать Моисея и жена Аарона. Но наиболее поражающая своей древностью могила находится в долине Арбель, это могила Сифа — третьего сына Адама и Евы. Поэтому думают, что Мессия, когда явится в последние времена, непременно проследует долиной Арбель. А по дороге в Магдалу видишь полно́ вывернутых из земли саркофагов и огромный камень с углублениями для могил в виде щелей в нем.

Пересекши долину и двигаясь дальше вдоль озера мимо вновь сгладившихся холмов, приходишь в место, называемое Гептапегон или Табха, то есть «Семь струй». С горы над ними Иисус Христос произнес проповедь. А вокруг — прекрасные высокие сады, и девушки, когда ходят под деревьями, лицами похожи на Богоматерь.

Здесь берег озера поворачивает к востоку. Рыбаки из Капернаума ловили в этом углу помногу рыбы, и не раз. Повыше — церковь, очень древняя, но сохранился от нее один только мозаичный пол. Церковь стоит на том самом месте, где Иисус накормил пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч верующих. Она посвящена этому чуду. За недавним, на месте разрушенного старого, алтарем на полу — грубоватое изображение стопки из пяти плоских хлебов, а по бокам ее — двух рыб местной породы, только спинные плавники у них нарисованы неправильно: на мозаике их два, в то время как у настоящей рыбы — это один сплошной плавник от головы до хвоста. Остальной пол разукрашен удивительными птицами — утками, сидящими иногда по две сразу в цветках лотоса с извивающимися стеблями, ручной палестинский кролик-шофан в ошейнике, на которого нападает ибис, разные цапли, гуси, павлины, нильский тростник. Это река Нил. Справа от алтаря сохранилась часть изображения ниломера — башни с конической крышей, а на крыше — аист. Башня разделена по высоте десятью чертами, и у каждой черты стоит греческая буква, — остались только буквы от дзеты и выше — до десятой буквы йоты. То высший предел, которого может достигнуть Нил при разливе, граница наибольшего изобилия египетской земли. В Египте ведь не бывает дождей, и плодородие зависит только от реки. Чем выше поднимается Нил при разливе, тем изобильнее будет земля. И вот, хочет сказать художник, Нил — единственный, кто давал пищу народу земли, — отныне упразднен. Его заменил Иисус Христос, давший хлеб чудесный в изобилии, превосходящем «йоту», наивысшую ступень ниломера. И легкий иронический намек — йота, первая буква имени Иисуса и последняя на ниломере, указывает на этот радостный смысл, поддерживаемый необыкновенно веселым рисунком прочих изображений.