Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 23)
— В вашей идиллии недостает международного восторга, — вдруг сказал Ян Янович. — Разрешите добавить:
«Обособившиеся нации рассылали по всей планете темпераментные ансамбли песни и пляски, однако связи не ограничивались обменом впечатлениями от нарядов, вышивок, плетений и расписных ложек. Был создан интернациональный умственный центр…»
«Но, — подхватил я, — это был центр лишь по названию, а фактически то была целая сеть, охватывающая примерно треть планеты, сеть, состоящая из научно-исследовательских организмов, где бок о бок трудились над животрепещущими проблемами…»
«Дети разных народов и рас…» — пробормотал Ян.
«…и даже конфессий… — пробормотал я, — которые перестали отныне служить шовинистическому превозношению этно-социальных групп, а сделались простыми отличительными значками…»
«…наподобие римских орлов…»
«…и входили в виде архаизированных декоративных деталей в национально-государственные гербы…»
«…замкнувшихся в своем узкоплеменном альтруизме…»
«…и распахнувшихся во всечеловеческом эгоцентризме…»
«…великих и малых, и белых, и желтых, и черных народов…»
«…и розовых просвещенных сословий… посылавших своих наиболее талантливых представителей в научно-исследовательские центры, целая сеть которых, раскинувшаяся на добрую треть планеты, снабжала остальные две трети плодотворными идеями…»
«… воплощение которых поддерживало экологическое равновесие на земле, в небесах и на море…»
«…что позволяло наиболее одаренным представителям проводить там воскресные дни, окончания недель и месячные отпуска для восстановления умственных сил ради продолжения их общеполезного растрачивания».
— Ну как? Пойдет? — выкрикнул Ян Янович и навалился на меня внутренним взором.
Холодная щемящая мгла перла из его зениц, она чернела, давила, исчезала и поглощала. За бледными плоскими зеркалами его кружков простиралась ель ритмической безграничности, мглистая мохнатая бездна. Там стояло Ничто. Бескачественное, бесцветное, бессловесное, уходящее туда, где со звоном, рыча, оборачивалось его последнее имя: Варуна — Ворона — Нирвана. Редко-редко его пересекали неразличимые точки звезд, слабые комки туманностей, медлительные звезды планет, комет, спутников — вся редкопляшущая воздушная самопроизвольная тварь нерасторопно отщелкивала какие-то огромные неподвижные промежутки опустошения. Липкая тьма засасывала и, обволакивая, целовала. Я почувствовал себя космонавтом.
— Ну что — пойдет?
Тварь задвигалась резче и чаще. Я думал, что это я иронизирую, а пели-то мы — дуэтом. Ян был положительно неуязвим. А теперь вот он многозначительно пялит на меня пустые бельма, и изволь ему, пожалуйста, отвечать — пойдет или не пойдет.
Эх, оседлать бы мне Ян Яновича немедля верхом да в шенкеля, да рысистым галопом, да в крылышки, в суставы ему, в шарикоподшипники керосинчику бы — чтобы не скрипели на поворотах, чтоб паря хлябь туч, чтоб с овчинку, как честному, наконец, гражданину на лояльнейшем транспортном средстве! Засупонить бы мне Яна Яныча! Ух! Мы бы с ним! Залетали б! Какие засверкали бы нам увлекательные сюжеты! Какие распахнулись бы горизонты! Лети, лети, куда пожелаешь. И не нужен мне ваш берег турецкий, а проливы и так будут наши!
Вот уже стоит Ян Янович оседлан и взнуздан, и осло-пегас, и ворон, и гнед, и блед, и копытом роет облак седой, и крылья на перепончатых пальцах гигантских фаланг растопырил пошире ставших зеркальными стен своего кабинета — кабинета уха-горла-носа: мы сегодня травим рыжих летучих лисиц, гражданин Упыревич! Бока ходуном заходили, пена капает прямо на подушечки майорам, в свернутые кульком листы тетрадей массовых ученических лап Льва Клеймо да дружка его Вовка Бельмо, и спины, выгнутые в хребтах, устремившихся переливчатых легавого литера муравьедов — левого литера, этих — легавого адюльтера Габовского и Чаковского, только розги хвостов задраны вверх, махают прутьями приветливо. Ай да охота герцога Лотарингского — Отоларингского — Ото-лото — Потса-Лотса…
— Ну, что? Летим, Ян Янович? Выдержит ли твой широченный, твой буланый, твой круп? Не сбросишь ли ты меня, о Психеохимера, в Стикс Кастальский?
— Смотрите в будущее.
— Вас поддержат.
…………………………………………………………………………………
— Пойдет? — Тварь совсем застыла, замерла в черноте.
А что, собственно, могло «пойти»? Умей я владеть на месте пера кием, я разыграл бы, пожалуй, такой простенький биллиярд, что технократия — щелк! — хочет откатить от бюрократии — бряк! — лапкой в лузу! — лакомый ком, бриош — там! — кому крошки мести, кому сковородки лизать на пороге швейцарской в пирамиду. Вышла бы драма. В гулких диалогах между сосудом и крышкой произносились бы недосмысленные идеалы слабейшей и — увы! — честнейшей стороны, — пойдет — не пойдет — опилки посыпались на пародию оболочки деревянного жанра, в котором лежал мой собственный Роман.
Итак, я молчал и молчал, пока Ян не ожил и не стал опять вроде обычным человеком — искусителем на государственной службе.
— Понимаю. И не может пойти. Вы думаете, я вас не понимаю? Я вас понимаю прекрасно. Мелкая тема. Это вы справедливо подумали.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. БУБНОВЫЙ КОЛЕР
Вспоминая о нем
Мы делаем его счастливым
Мы устраиваем его карьер
В солянке русской литературы
— Это вы своевременно поддакнули.
Хозяин помещения поднялся из-за стола и подошел к вещи обстановки, похожей на сейф с выдающейся навстречу ручкой в форме буквы «Т». Он повернул ее под прямым углом, распахнул дверцу и стал, по-видимому, рыться, вероятно в делах своих — в наших папках. Он углубился туда, однако в спине мелькало нечто провоцирующее — дескать, дело не твое, но тебе же любопытно сунуть нос, так вот ты его и сунешь. И я сдерживал себя некоторое время, пока он рылся, а потом все-таки постепенно скосил глаза за спину Яна, в середину того, что поначалу числил за сейф. Никакие там были не папки.
Куб внутреннего пространства серого ящика был преисполнен мелких, крошечных, миниатюрных, микроскопических всяких разноцветных и блестящих кусочков, трубочек, палочек, маленьких скляночек, цилиндриков из алюминия, каучуковых змеек, протоплазматических кишочек, брезжущих газовым огоньком сосудиков, дрожащих светлячков и глазочков. Биомеханический сей агрегат мало-помалу повиновался воле Ян Яныча, которая осуществлялась путем поворотов ручечек, нажатиями кнопок и посыпанием порошочками. Ян ушел в дрызготню с головой, а ко мне изображал предельное равнодушие. Он сосредоточился теперь на плоской серой коробочке с извилинами и следил, как блестящая точка бегает по ней изнутри, руководимая щелчками и импульсами от пальцев. Что-то там ладилось, чего-то — не ладилось. Точка вдруг сделала совершенно натуралистический рисунок, почти фотографию: товарищ Куроедов сидел в углу и застенчиво сосал лисью лапку. Но Ян остался недоволен. Он удалил Куроедова и взялся за жидкости. Приоткрыл ничтожный краник. Точка отозвалась, начертив характерный контур действительного члена коллегии адвокатов адвоката Щипзагера, который бросал гневные упреки прямо в лицо силуэту гражданки Прозрачной за то, что она злоупотребила доверием сослуживца Сосонко в производственном вопросе. Высокочастотный писк их препирательств вызывал одно неразборчивое беспокойство — это, видимо, и не удовлетворяло требовательного Яна. Он кинул щепоть пыльцы на шарик контакта. Там вспыхнуло, искра раздвоилась и изобразила — ей-ей, даже и сказать грешно, что она такое изобразила, — изобразила она взаимно-семейную любовь жильцов Полиповых к коммунальным соседям Коральским, — и весьма критически реалистическим передвижническим методом: там керосинчик в суп, дуст в солонку, словом, чистый девятнадцатый век. Я не выдержал.
— Чего смеетесь? — бросил мне через плечо Ян, не отрываясь от пуналуального зрелища. — Лучше помогли бы. Держите плоскогубцы.
Я взял… На экране резвилось теперь несколько точек, которые рисовали разные поучительные случаи необыкновенной любви из литературы и жизненные примеры.
Сперва показывали зал суда, и там немощный бритый по голове подсудимый вдруг заявлял:
— Я отказываюсь от всего, что говорил на следствии. Это была ложь, вызванная шестимесячным переутомлением.
Следователь, услышав это, бледнел, хватался за сердце и падал в обморок — так потрясла его неверность и низкое предательство, не говоря уже о шестимесячном переутомлении.
Потом была сцена из Набокова — как его умозаключенный за гносеологическую гнусность Цинциннат Ц. кружился с надзирателем по камере в вальсе. Хорошая выдумка.
Но ей было куда как далеко до следующего жизненного образца сотрудничества из Солженицына, где не вымышленный, а вправду приговоренный к смерти преподаватель математики решал офицеру надсмотрщиков задачки для вечернего факультета от нечего делать в ожидании, когда приведут в исполнение.
Трилогия трагедий разрешалась сатировской драмой. Под конец серии зайчики изобразили черепообразную внутренность мнимого сейфа, склонившегося над схемой Яна и позади него благоумного пентюха с плоскогубцами в руках.
— Хотите посмотреть на ваших друзей? — пробурчал Ян и щелкнул еще раз.
Густой туман покрыл извилистую плоскость. Понемногу лицо Ведекина, бледно освещенное фонарем, изошло из моросящей тьмы. Двигались губы, вяло проговаривались и плюхались проклятые слова…