— О мой долгобородый племянничек!
Ты задаешь мне великий высокий
и низкий вопрос
желтый вопрос, нехороший вопрос
я ведь его совсем не понимаю
я даже не понимаю
тебе-то чего здесь надо?
Я прошу тебя:
повтори
повтори свой вопрос
а то я его хорошенько не понимаю.
— О дивный дядя!
— так он ему опять сказал. —
Твой вопрос еще глубже простирает меня
в пучину сомнения
прямо в бездну
и потому
я его невразумительно повторю:
я вот что хотел бы просто знать:
чтобы ты мне опять сказал:
Где существует флейты свист
когда флейтист
мертвецки пьян?
Куда испаряется послеполуденный свет
в то время когда начинают метаться
тысячи угловатых мелких птах
безумствуя в сизом воздухе?
Каким же путем оно вторит тому
чего никогда не бывало
и мы узнаем его вновь легко
хотя ни разу доселе не видывали?
Почему-то и речи о них влажная пустота их не берет…
Объясни мне:
почему они не умирают?
Извольте немедля обнажить головы!
— Если речь заходит о бабочках,
— отвечал ему неимоверный дядя, —
то пожалуй ты прав…
И ужас охватил юного бородатого при этих словах
но он нашел в себе и мужество и доблесть.
Не каждому свекру доставалась этакая тонкая заковыка.
Вуй, однако, смотрел не то орлом, а не то — попугаем.
— Итак…
— с этими словами камень засверкал еще ярче…
— Но почему, однако, предоставленное самому себе,
оно тем не менее не рассыпается?
Как же смел бы ты сказать такое
если бы ты имел хотя бы
только одно намеренье?
Внезапная яркость камня во лбу змеиного дяди
заставила его собеседника прикрыть глаза ладонью.
Так сидели они оба с обнаженными головами
и некоторое время не произносили ни слова.
Потом облако лица юного вновь приоткрылось.
— Итак,
— повторил седой голоскулый, —
ты ищешь знать
кто она — Гармония?
Молчанием снова ответил ему бородатый
и лысый молодой человек
— знаток умения спрашивать,
но сам весьма озадаченный, когда о неподобающем
заговорил его сомнительный дядя.
— Основания Гармонии повествуются в высях,
— вновь продолжала, дерзая, родня, —
