Анри Ренье – Яшмовая трость (страница 70)
Широким жестом подними тяжелую букцину.
А дабы тревога разнесла на все четыре стороны
Призыв воинственный и свой призывный клич,
Надуй щеку и зубом прикуси металл;
Но раньше, чем голос твой раздастся в гулкой бронзе,
Всею грудью, раскрывши рот родному ветру,
Вдохни округ отчизны воздух чистый.
ДИОНИСИИ
Я землю пробегал, ища былых Богов.
Она одета тем же сказочным туманом,
Откуда некогда их облики родились.
На погибах холмов еще приносит осень
Гроздь вескую — серпу и хмельную — точилу.
Но виноградари, бредущие устало,
Склонивши головы, однообразным кругом,
Ступая тяжело по плантажу, по грязи
Нерадостно ведут согбенные под ношей
От виноградника к точилу — колесницу
Сбора — безмолвную и вялую...
Амфора в их руках безрадостна, как урна;
Напрасно стонет жом, напрасно брызжут грозди
Под голою пятой: никто не славит в танце
Ни пыла радости, ни смеха своей любви,
И я не вижу больше красной и сильной руки,
Поднявшей в исступлении, как в древней оргии,
Корзину алую и обагренный серп,
Ни бога, ведущего смеющуюся ярость
Торсов обнявшихся и влажных пóтом грудей,
Который — вечно-стройный с отроческим телом —
Высоким тирсом правит воскресшим торжеством
И, гроздь держа у губ, а плющ у бедр — кидает
Шишки сосновые и крики призывные
В разнузданные толпы и мешает
В смятеньи яростном, ликующем и звонком
Хмельных Силенов с окровавленными Менадами.
Как гулкий тамбурин из жесткой кожи с медью,
Еще рокочет ветр в глубоких чащах леса;
Он бродит, подвывает и потягивается,
И кажется, когда прислушиваешься к звукам
Таинственным, глухим, и вкрадчивым, и диким,
Средь рыжего великолепья осенних рощ,
Которые он рвет то зубом, то когтями,
Что слышишь тигров, влекущих колесницу
Неистового бога, чей сон насыщен духом
Великолепных бедр, вздувавшихся под ним,
И он, вытягиваясь, чувствовал дыханье
Горячее простершегося зверя
Среди пахучих и темных трав, где до утра
Покоился их сон — и божий, и звериный.
РАКОВИНА
Море, когда оно усталое, лениво простирает
До самой овиди свое зеленое
Струящееся тело;
Луна, на водах серебрясь, порой обнажает
Его; а после, утром, зори одевают
Его текучий сон и пробуждение зыбкое
Одеждой пламенной из солнца и туманов,
Осыпанной алмазами великих золотых полудней,
Если только ярость внезапная и мрачная
Не вздыбит его — взметенное, ревущее,
Пастью ветра, зевами валов,
Свой пенный гнев кидающее в небо...
Но горечь изрыгнув до дна, оно устало
Засыпает на отмелях у ног твоих,