Анри Ренье – Яшмовая трость (страница 36)

Можно также думать, что он оставил бы по себе весьма слабый след в памяти г-на де Бревана, если бы Тьерашский королевский полк не был послан на осаду Альтдорфа. Герцог де Ворай, который руководил наступлением, видя, что крепость может еще долго продержаться, решил ускорить события. Прежде всего следовало овладеть одной из траншей, которая очень стесняла наших. И Тьерашский полк должен был заняться этим делом.

Это известие очень обрадовало г-на де Бревана. Атака должна была состояться на рассвете, и г-н де Бреван, сделав все нужные приготовления, отдыхал у себя в палатке, когда г-н де Ларжери попросил быть допущенным к нему. Г-н де Бреван, удивленный, приказал ввести офицера. Чего желал от него г-н де Ларжери в такой ранний час?

При первом вопросе г-на де Бревана г-н де Ларжери смутился. Его длинное лицо выражало полнейшее замешательство. Он то краснел, то бледнел. Наконец он решился. Он испрашивал для своего отряда честь атаковать неприятельскую траншею с самой опасной стороны.

В ответ на такую просьбу г-н де Бреван сдвинул брови:

— Черт возьми, господин де Ларжери, вы над нами смеетесь!.. Не хотите ли вы сказать, что другие части менее способны, чем ваша, выполнить свой долг? Знайте же, что...

Бедный г-н де Ларжери склонил голову перед отповедью... Вдруг он ее поднял. У него был такой несчастный вид, что г-н де Бреван не докончил фразы. Г-н де Ларжери набрался храбрости:

— Увы, господин полковник, я знаю только то, что вот уже двадцать пять лет, как я служу королю, и ни разу я не пролил за него каплю крови, ни разу, в силу какого-то невезенья, меня даже не задела мушкетная пуля. А между тем, сударь, я себя не щадил, и во всех делах, где участвовал наш полк, я был на месте. Но ничто меня не берет. Я вел себя не хуже других. Пули и ядра не хотят меня знать. У меня нет ни одной раны, господин полковник, и это — позор моей жизни.

И г-н де Ларжери поднял в отчаянии свои длинные руки.

— Ах, сударь, как мне теперь вернуться к своим в таком виде, как сейчас? Какова будет моя старость? А я-то мечтал закончить свою жизнь с доброй деревянной ногой или одной из тех славных ран, которые служат украшением солдата! Что станут говорить обо мне, когда увидят меня возвратившимся целым и невредимым, между тем как столько храбрых офицеров погибли во славу короля? И вот, сударь, я подумал, что вы мне не откажете в моей последней попытке, в этой моей последней ставке. Это, сударь, то, что я хотел вам сказать. Не согласитесь ли вы на просьбу старого офицера, который хочет лишь исправить несправедливость, нанесенную ему судьбой?

Г-н де Ларжери, впервые за всю свою жизнь проявивший красноречие, замолчал и в тоске отирал лоб, ожидая ответа г-на де Бревана. Тот встал, торжественно снял шляпу и отвесил ему глубокий поклон:

— Пусть не говорят, сударь, что я лишил вас такого прекрасного случая. Вы поведете атаку, потому что интересы короля совпадают в этом деле с вашими.

— На следующий день, — добавлял маршал де Бреван, — атака состоялась в назначенный час, и это была одна из самых кровавых схваток, в которых я имел честь участвовать. Тьерашский полк покрыл себя славой, так как неприятель оказал отчаянное сопротивление; но в результате жестокой рукопашной мы овладели траншеями. Каждая из наших частей потеряла три четверти своих солдат и офицеров, и там я приобрел этот прекрасный шрам, который впоследствии госпожа де Бреван, смеясь, сравнивала с повязкой Амура. Что касается доброго господина де Ларжери, он получил то, что хотел. Его нашли под грудой трупов, полуголым, потому что его форма обратилась в лохмотья. Мы думали, что он мертв, однако в то время, как хирург считал его раны, он открыл глаза и его губы зашевелились. Его голос был так слаб, что не доходил до моего слуха. Я понял, о чем он хотел спросить, и, наклонившись к нему, я крикнул:

— Ну, господин де Ларжери, все в порядке: укрепление взято, и вы получили четырнадцать ран!

Выражение необычайной радости появилось на его истерзанном лице, и, когда через несколько минут он испустил дух, лицо его еще сохраняло печать героического удовлетворения, делавшего его истинным образцом солдата, который рад умереть на службе короля и Франции.

И маршал де Бреван, заканчивая свой рассказ о г-не де Ларжери, всякий раз тер пальцем уголок глаза, оттого ли, что у него чесался шрам, а быть может, оттого, что его более, чем он хотел показать, волновало воспоминание об этом достойном человеке, смиренное воинское честолюбие которого пули и штыки разом удовлетворили. 

СЛУЧАЙ ИЗ ЖИЗНИ ГЕРЦОГА Д'АЛЕРИЯ 

Он был великолепен и необычаен, этот герцог д'Алерия, недавно умерший в Неаполе, где я его видел проездом в 1663 году, когда он уже состарился. Провидение позаботилось о нем, одарив знаменитыми предками, и природа постаралась сделать его совершеннейшим своим творением, потому что в молодости он был одним из первых красавцев королевства, принадлежа к числу виднейших лиц его как по знатности своей, так и по богатству.

Огромные имения, дворцы в Неаполе и Палермо, виллы для отдыха в различных местах — все это позволяло ему занять одно из первых мест при дворе и в государстве, и нет сомнения, что он достиг бы высших должностей, если бы ему пришла охота их добиваться; но, вместо того чтобы служить своему честолюбию, герцог д'Алерия, наоборот, казалось, прилагал все усилия, чтобы насколько возможно освободить себя от тягот общественной жизни, за что некоторые строгие судьи порицали его, ибо он, без сомнения, преуспел бы в ней, так как даже враги его соглашались в признании за ним сильного и гибкого ума, равно как и твердости суждения.

И в самом деле, герцог был наделен от рождения всеми талантами и дарами. Его воспитание, вверенное лучшим учителям, сделало из него одного из светочей его времени. Он превосходно знал историю и геральдику и даже был сведущ в физике и богословии. Он проявлял также большую склонность к искусству. Статуи и бюсты в изобилии украшали вестибюли и галереи его вилл и дворцов. В отношении предметов древности он не довольствовался теми, которые приносили ему продавцы. Он искал их сам, и по его приказанию производились раскопки, обнаруживавшие эти благородные останки прошлого. В этих предприятиях не раз случай благоприятствовал ему, в особенности когда им была найдена Венера Победительница, творение резца Праксителя, украсившее собою коллекции герцога. Он поместил эту Венеру в садах своей виллы в Баиде, и, чтобы укрыть ее, он велел построить мраморный храм с колоннами. Часто герцог проводил долгие часы перед богиней, в то время как музыканты, спрятанные в боскете, наигрывали сладостные мелодии.

Но если герцог д'Алерия пламенно восхищался красотою богинь, он не был нечувствителен и к женской красоте. Однако, рожденный, чтобы возбуждать в себе любовь, герцог д'Алерия не казался способным сам ее сильно чувствовать.

Никогда не видели его влюбленным в какую-нибудь из знаменитых красавиц того времени. Он ревниво избегал замешивать свое сердце в свои похождения. Равным образом он не склонен был приобретать желательные ему милости ценою тысячи маленьких любезностей, которыми женщины, самые доступные и расположенные к любви, пытаются оправдать в собственных глазах свою уступчивость. Но если сопротивление не являлось средством привлечь внимание герцога, то какую бы предупредительность ни выказали к его желаниям, она столь же мало способна была его удержать. Его чувство никогда не было настолько сильным, чтобы он не порвал уз в любой час по своей прихоти, так что ничто не могло ему помешать. Словом, чтобы сказать все до конца, если герцог д'Алерия и умел быть самым пылким и настойчивым любовником, он в то же время делался самым неуловимым, коль скоро считал нужным освободиться от цепей, которые ему хотели навязать и которых он не желал более сносить. В таких случаях он становился способным к самой свирепой самозащите и к самым суровым действиям.

В этом отношении он доходил, и не раз, до столь безжалостных поступков, что некоторые из прекраснейших дам Неаполя открыто на него жаловались, так что у него составилась репутация человека жестокого и бессердечного. Он навлек на себя в некотором роде общественное неодобрение, которого он не мог не заметить. Тогда герцог д'Алерия, раздраженный толками, решил на время удалиться на свою виллу в окрестностях Палермо. Впрочем, из всех его владений вилла в Баиде была той, которую он предпочитал другим. Ни одна не нравилась ему более, чем эта, как из-за садов, окружавших ее, так и ради здания в восточном стиле, просторных зал, облицованных великолепным фаянсом, и сарацинского изящества архитектуры, восходившей к тем временам, когда арабы были хозяевами в Палермо.

К поре этого уединения его в Баиде относится событие, которое я собираюсь вам рассказать и о котором сообщил мне давно, еще в мое пребывание в Неаполе, один из ближайших друзей герцога, дон Аннибале Катанео. Дон Аннибале как раз находился в Баиде, когда герцог д'Алерия получил уведомление, что одна из его кузин, донна Анна делле Вольмере, собиралась приехать из Флоренции, где она жила, в Палермо. У донны Анны было слабое здоровье, и врачи рекомендовали ей мягкий и ровный климат Сицилии. При этом известии герцог немедленно послал к донне Анне курьера с просьбой принять его гостеприимство. Семья донны Анны в прошлом оказала некоторое одолжение семье герцога, и теперь, когда она осталась сиротою, герцог хотел выказать благодарность своей юной родственнице, устроив ей наилучший прием. Он приказал приготовить для нее удобнейшие по своему расположению комнаты, и, когда узнал, что она приближается к Палермо, выехал ей навстречу. Дон Аннибале сопровождал его в этой родственной поездке.