Анри Ренье – Яшмовая трость (страница 35)

Основываясь на ее расположении ко мне, я часто бывал в особняке Бреван. В годы, о которых я рассказываю, вдова маршала не покидала больше своего жилища. Так как здоровье ее было в плохом состоянии, она крайне берегла себя. Чаще всего можно было застать г-жу де Бреван в закрытом, как будочка, стеганом кресле, так как она боялась малейшего дуновения воздуха. Г-жа де Бреван всегда, была очень хрупкой. Об этом достаточно говорили ее крохотный рост и миниатюрность ее фигуры, но она была обязана этой хрупкости изящнейшими в мире руками и приятнейшим маленьким личиком, какое я когда-либо видел. Правда, розы и лилии на нем уже не цвели, но черты его сохранили свое милое совершенство, к которому присоединялось выражение веселья и доброты.

Беседа ее подтверждала впечатление от ее лица. Г-жа де Бреван обладала умом живым и богатым оттенками. Ей свойственны были и шутка и лукавство, но без злости. Она удивительно умела рассказывать. Ее рассказы славились, и она сопровождала их самой забавной и комичной мимикой. Она была мастерицей по части портретов; что касается анекдотов, у нее был огромный запас их, и она прибегала к нему весьма охотно.

Некоторые из этих анекдотов относились к г-ну маршалу де Бревану, и именно ими я особенно наслаждался. Я испытывал пламенное восхищение перед этим великим воином, и мне были известны все его подвиги. Я знал наизусть все походы, которыми он руководил, все крепости, которые он осаждал, все победы, которые он одержал, и мне любопытны были все мелочи, касавшиеся его. Г-жа де Бреван, заметив мое пристрастие, охотно его удовлетворяла. Когда нам случалось оставаться вдвоем, она сама заговаривала о г-не маршале и рассказывала о нем тысячу историй как героических, так и забавных, потому что г-н маршал, будучи истинным героем, в то же время был человеком веселым и столь же любил смеяться, как и побеждать. Он даже был слегка повесой, который в пятьдесят лет не был еще женат и сильно рисковал остаться холостяком, если бы с ним вовремя не произошел случай, неожиданно побудивший его жениться.

Его жена, прежде чем сделаться таковой, носила имя девицы де Ла Бланшер и жила со своими родителями в замке на Мезе. Ей было тогда шестнадцать лет, и она наполняла родительский дом своими капризами и ребяческими шалостями. Отец и мать обожали ее и потому несколько встревожились, когда узнали, что их местности угрожает война. Неприятель приближался форсированным маршем, и мы располагали, чтобы задержать его наступление, лишь слабым заслоном войск. Г-н и г-жа де Ла Бланшер подумывали уже о том, чтобы перебраться в город, когда пришло известие о прибытии подкреплений под начальством г-на маршала де Бревана. Эта новость заставила переменить намерения г-на де Ла Бланшера, и, вместо того чтобы запрятать ключи от дверей, он приказал приготовить все, что нужно, на случай, если г-н де Бреван пожелает поместиться со своим штабом в замке.

При свете факелов, ибо ночь уже наступила, вышел г-н маршал из своей кареты у подъезда замка. Г-н де Ла Бланшер, приветствуя своего гостя, проводил его в гостиную, где находились его жена и дочь. Девица де Ла Бланшер сделала ему лучший из своих реверансов, не испугавшись вида его высоких ботфорт, огромного парика и голубой ленты. Затем, после обычных любезностей, г-на маршала провели в его покои и оставили его там наедине с его мыслями.

Мысли эти оказались довольно необыкновенными, ибо на следующее утро г-н де Ла Бланшер, призванный к маршалу, подумал, что его обманывает слух, когда тот объявил ему в упор, что безумно влюбился в девицу де Ла Бланшер и не уедет отсюда, не заручившись обещанием девицы де Ла Бланшер стать его супругой.

Добрейший г-н де Ла Бланшер, передавая своей дочери это странное предложение, ждал, что она расхохочется ему в лицо, и безгранично было его удивление, когда девица де Ла Бланшер, выслушав его слова с величайшей серьезностью, объявила, что г-н маршал самый подходящий для нее муж и что она рассчитывает превосходно поладить с ним, с его огромным париком и его голубой лентой. Словом, она готова была, как только окончится кампания, стать маленькой супругой маршала.

— Так оно и случилось, — говорила она мне со смехом. — Мой муж и я жили в добром согласии. Наши характеры превосходно сошлись, и союз наш был счастливым во всех отношениях. Правда, моему дорогому маршалу приходилось мириться с некоторыми моими безрассудствами, но разве моя молодость не оправдывала их в достаточной мере? Впрочем, он от души мне их прощал, ибо доброта его была столь же великой, как и храбрость. И все же он всегда на меня сердился за одну вещь, которой никак не мог позабыть. Когда он погружался иногда в долгое молчание и морщил брови, я знала, что было причиной его задумчивости. И я принималась тогда смеяться. Он видел, что я догадывалась, и прекрасный шрам на его щеке краснел от гнева.

И г-жа де Бреван, запрятавшаяся в своей стеганой будочке, подымала глаза к портрету мужа, висевшему на стене и, казалось, повелевавшему ей молчать неподвижным жестом своего украшенного лилиями жезла.

— Ах, — продолжала она, — мой бедный маршал, я знаю, что причинила вам большую досаду! Помните вы то утро, когда вы уезжали, увозя на своем пальце точно такое же кольцо, как то, что вы оставили на моем пальце? Вы отправлялись, чтобы командовать в битве, которая должна была рассеять врагов короля. Все было вами обдумано, и вы были уверены в победе. Слава протягивала вам новые лавры, но вы не спешили их принять. Вы оставляли позади себя любимое лицо, которого, быть может, вам не суждено было более увидеть. В первый раз ваше мужественное сердце билось не от одной лишь любви к сражениям. В первый раз вы подумали о том, что ядра, бомбы, мушкеты и шпаги — очень гадкие орудия, служащие невеселому делу. Вы внезапно поняли, что наше человеческое тело — весьма хрупкий инструмент и что достаточно нескольких унций свинца или железа, чтобы произвести в нем великие разрушения. И в первый и единственный раз в вашей жизни, господин маршал, вы почувствовали страх, такой страх, что даже в пылу сражения вам понадобилось сделать усилие, чтобы не согнуть спину, когда вы услышали залпы мушкетов. Вы почувствовали страх при мысли, что, быть может, вас принесут окровавленного к моим ногам и что, быть может, над вами склонятся заплаканные глаза, которые вам так сладко было бы увидеть улыбающимися вашей славе.

И этот страх, который вы испытали, вы в нем сознались мне вечером, когда вернулись победителем, при факелах, верхом на вашем прекрасном коне, среди захваченных вами знамен, в вашей кирасе, сильно помятой пулями. Ах, вы никогда не могли мне этого простить, мой бедный маршал!

И г-жа де Бреван, грозя пальцем портрету героя Тервиндена и Гольрехта, прибавляла, повернув ко мне свое нежное лицо в милых морщинках:

— Согласитесь, сударь, что это неплохой успех для маленького личика, как мое. 

ПРОСЬБА Г-НА ДЕ ЛАРЖЕРИ 

Среди иных достоинств, делавших г-на маршала де Бревана одним из замечательнейших воинов своего времени, надо назвать ту власть, которою он пользовался над солдатами, и доверие, которое он внушал всем тем, кто имел счастье служить под его начальством. Г-н маршал де Бреван владел в высшей мере искусством командования. Он не боялся требовать многого от других, так как не щадил себя. Г-н маршал де Бреван не прощал себе ничего, как не прощал ничего и другому, кто бы он ни был. В особенности по части дисциплины он выказывал себя непримиримым. Строгость его была необыкновенною. Малейшая небрежность в делах службы влекла за собой суровое порицание, а малейшая ошибка — еще более суровое наказание, ибо г-н де Бреван считал, что дисциплина составляет главную силу армии, без которой самые блестящие войска — пустой призрак, и что храбрость самая выдающаяся не может возместить точного выполнения приказов и полного соблюдения правил.

Не следует, однако, думать, что г-н маршал де Бреван не ценил храбрости, изумительные примеры которой он сам подавал другим, но он неизменно находил в поступках самых отчаянных и героических нечто простое и естественное. Поэтому он так же без колебания совершал их сам, как и предписывал другим. В этом отношении у него была столь прочная репутация, что служивший под его начальством получал как бы диплом храбрости, настолько всем было известно, что г-н де Бреван щадил жизнь солдата не более своей собственной.

Такое мнение прочно установилось уже с тех времен, когда г-н де Бреван был еще полковником Тьерашского королевского полка; и в самом деле, во всех сражениях Тьерашский полк, занимая самые опасные позиции, окупал большим числом убитых и раненых свою долю славы. Но нигде так скоро не заполнялась убыль, как в Тьерашском королевском полку. Оспаривалась честь служить под начальством г-на де Бревана, который гордился таким рвением и видел для себя в нем основание быть требовательным к солдату, когда умело пользуешься его боевыми качествами и имеешь честь вести в огонь французов. На этот счет у г-на маршала де Бревана был большой запас анекдотов, и вот один, который он чаще всего любил рассказывать.

В Тьерашском полку был старый капитан по имени г-н де Ларжери. Г-н де Бреван застал его в этой должности при своем вступлении в полк и довольно скоро отметил его из-за хорошего состояния его солдат. Г-н де Ларжери был рослый малый, сухой и нескладный, с длинными ногами и крохотной головой, где умещался один лишь регламент. Это делало г-на де Ларжери довольно молчаливым, как если бы он боялся, заговорив, растерять свои военные познания. Вообще же говоря, это был превосходный офицер, точный и исполнительный, но, как не замедлил убедиться г-н де Бреван, весьма ограниченных способностей. Впрочем, г-н де Ларжери собирался уходить в отставку, так как можно было думать, что он никогда не пойдет дальше своего чина, заработанного долгой службой.