Анри Ред – Там, где тьма (страница 2)

Никифор достал новые карманные часы "Мозер" на цепочке, которые показывали десять тридцать пять. Стрелки блестели, как мокрые весла в лучах утренней зари.

Отойдя немного от магазина, он поймал извозчика.

– Куда вам, сударь? – спросил кучер.

– На Финляндский вокзал, – бросил он извозчику, когда тот обернулся, сверкая медной бляхой на поясе.

Кучер – рыжий, веснушчатый, с глазами, как две медные копейки – рассмеялся, обнажив желтые зубы:

– Какое утро, барин! Прямо шепчет: займи да выпей!

После чего подмигнул, явно давая понять, что слышал звон бутылок в сумке.

Никифор улыбнулся уголком рта, чувствуя, как теплая волна предвкушения разливается по телу:

– Так выпей после работы. Чай не бедствуешь извозом?

– Да я, ваше благородие, извозом для души занимаюсь… А так, лавочку свою имею на Нижней Рогатке, – засмеялся кучер, поправляя шлею.

– Ну тем более, – сказал Никифор и откинулся на спинку сиденья.

Петербург проплывал мимо, сверкая и переливаясь. Дамы в кринолинах, похожие на распустившиеся пионы, в их руках кружевные зонтики, защищающие от настырного солнца их белоснежные лица. Мальчишки с гиканьем гоняли обруч, их голоса звенели, как крики чаек наперебой. У ларька с ситцами купчиха в парчовой кофте, красная от гнева, орала на приказчика, грозясь свести его в участок. Жандармы в киверах, важные и неподвижные, как памятники, лениво поправляли эполеты, наблюдая за суетой.

Воздух был густым и насыщенным, в букете ароматов пахло горячими сайками из пекарни Филиппова, конским навозом с мостовой и свежей краской от перил, которые красили к какому-то празднику.

"Вечер обещает новое", – подумал Никифор, вдыхая полной грудью этот коктейль запахов, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее, он чувствовал себя не на сорок, а лет на двадцать моложе.

Раньше их встречи с Катенькой укладывались в два часа прогулок и всегда проходили в людных местах, у Летнего сада, где шепот влюбленных тонул в шуме фонтанов, в Пассаже, среди зеркал, отражавших их тайные взгляды, на катке, где их руки соприкасались под предлогом поддержки.

Теперь же ее слова висели в воздухе, как недопитый бокал шампанского, обещая нечто большее: "Снимем домик".

Финляндский вокзал был наполнен гомоном и запахом машинного масла, смешанным с ароматом жареных каштанов. Под массивными чугунными арками, украшенными витиеватыми узорами, гудели голоса, звенели бубенцы носильщиков, скрипели тележки с багажом.

Он купил билет до Озерков – розовый, с водяными знаками, хрустящий, как новый червонец. На перроне толпился разный люд – женщины с корзинами, из которых выглядывали кочаны капусты и мотки разноцветной шерсти, дети, привязанные к родителям веревочками, как воздушные шары, готовые улететь при первом порыве ветра, старик в соломенной шляпе, несущий клетку с чижиком, который заливисто пел, будто торопясь рассказать всем свою историю.

Поезд тронулся с протяжным свистом, напоминающим вздох усталого великана. Город поплыл за окном, как декорации в театре – сначала каменные фасады с высокими окнами, затем деревянные бараки с огородами, где сушилось белье, и, наконец, зеленая лента леса, манившая своей прохладой и тайной.

Рельсы запели ровную песню, убаюкивающую, как колыбельная. Мысли улеглись, словно волны после шторма, оставляя лишь приятное предвкушение.

Станция "Озерки" встретила его ароматами смолы, мокрого песка и жареных тыквенных семечек, которые продавали в маленьком ларьке у выхода. От платформы к павильону вела крытая деревянная галерея, выкрашенная в голубой цвет, настил, выгоревший на солнце, с протертыми половиками, по которым ступали тысячи ног до него.

Этот курорт построили в семидесятых годах девятнадцатого века, и с тех пор, уже пару десятилетий, на пороге двадцатого столетия, он манил горожан своей простой и непритязательной красотой. Между Нижним Большим Суздальским и Средним озёрами, сверкающими, как два сапфира, поставили эстраду с резными колоннами, где по вечерам играл оркестр, танцевальный зал с зеркальными стенами, отражавшими кружащиеся пары, и буфет, где подавали мороженое в вазочках, тающее на языке, как первый снег.

Никифор ступил на мостки, почувствовав, как доски под ногами, влажные от утренней росы, слегка пружинят. Вода под ним была темной, с маслянистыми разводами, отражающими небо, как старое зеркало.

В воздухе висели обрывки музыки – скрипки пробовали вальс, их звуки смешивались с шепотом листьев и смехом детей, купающихся у пирса.

“День складывается правильно”, – подумал он, ощущая в сумке приятную тяжесть вина, которое сегодня вечером они откупорят с Катенькой.

Где-то в глубине, под ребрами, что-то прислушивалось к его шагам, затаив дыхание. Он этого не заметил, увлеченный своими мыслями и предвкушением встречи.

Впереди было три часа – целая вечность и мгновение одновременно. В коробке, аккуратно завернутой в шелковистую бумагу, лежал шоколад, темный и горький, как его тайные желания.

"Надо бы справиться на счет домика", – подумал Никифор и бойко зашагал вдаль за озеро, где сквозь стену вековых стволов, просматривались стройные ряды низеньких домиков.

А Озерки дышали вокруг хвоей и медом, смешиваясь с запахом горячего песка и далеких гроз, обещая летний вечер, полный страсти и тайн.

Глава 2: Вечер на Озерках

Никифор Петрович без труда нашел смотрителя домиков – плечистого старика в выцветшей поддевке, с медной бляхой на груди и вечно мокрыми от усердия усами.

– Сутки – три рубля, – бУхнул тот, не глядя, вытирая ладони о свои видавшие виды брюки.

– Два с полтиной, – автоматически сказал Никифор, хотя прекрасно знал, что сторгует максимум на четвертак, но хотелось снизить цену, насколько это было возможно.

Старик фыркнул, но глаза у него заблестели, торговля была его стихией.

– Ну-с, с вас два восемьдесят, господин хороший, – вздохнул он, делая вид, что сдается.

– Два шестьдесят, – стоял на своем Никифор, чувствуя, как в груди разливается странное, почти детское удовольствие от этого ритуала.

В конце концов сошлись на двух семидесяти, ровно столько, сколько Никифор и рассчитывал отдать.

Домик №7 оказался аккуратным, с резными наличниками и верандой, затянутой марлей от комаров. Внутри пахло свежей краской и сосновыми досками. Две узкие железные кровати, комод с жестяным тазом, керосиновая лампа под абажуром – все как он и представлял.

Он оставил на комоде бутылки, аккуратно завернутые в серую бумагу, и коробку конфет, которая теперь казалась ему каким-то волшебным артефактом, ключом к предстоящему вечеру.

Часы показывали начало третьего. До встречи – целый час.

Тропинка вилась между сосен, то поднимаясь, то опускаясь, будто застывшие морские волны. Сквозь редкие деревья просвечивала гладь Большого озера, темная, чуть морщинистая от легкого ветерка.

По воде скользили лодки – тяжелые, широкие, с отдыхающими в соломенных шляпах. В купальнях, этих деревянных клетушках на сваях, плескались дети, их визг долетал сюда приглушенным, как птичьи переливы.

Никифор шел не спеша, чувствуя, как солнце греет ему спину через тонкую ткань сюртука. Он был счастлив таким простым, почти детским счастьем, когда кажется, что весь мир устроен именно для твоего удовольствия.

Воспоминания текли плавно:

Училище коммерческих наук на Офицерской. Первая должность – помощник бухгалтера у купца Полежаева. Потом своя доля в "Товариществе Редминых". Знакомство с Марией на вечере у Безобразовых, где она тогда играла "Лунную сонату", и клавиши под ее пальцами казались живыми…

Пятнадцать лет брака. Четверо детей. Дом на Васильевском. Фабрика за Невской заставой. Все как у обеспеченных людей – ровно, правильно, надежно.

И вот – Катенька.

Он знал ее всего полгода – с той выставки кустарных промыслов, где она любовалась его фарфором. Двадцать пять лет, курсистка, живет с подругой на Греческом проспекте. В ней не было ни расчетливости, ни жеманства – только эта странная, почти звериная жизненность, с которой она смеялась, говорила, дышала.

Он и не думал бросать семью – боже упаси! Это было бы безумием. Но эти редкие встречи… Они давали ему ощущение, будто он снова двадцатилетний, будто вся жизнь еще впереди.

Так, в своих думах Никифор добрался до конца озера.

Музыкальный вокзал встречал его громом медных инструментов.

Это было странное сооружение, не то парковый павильон, не то временный дворец. Построенный в семидесятых, он напоминал гигантскую деревянную шкатулку с резными колоннами, стрельчатыми окнами и террасой с видом на озеро.

Внутри кипела жизнь.

В центральном зале под высоким потолком кружились пары – офицеры в белых кителях, дамы в кринолинах, гимназисты с горящими глазами. В буфете звенели рюмки, пахло пирожками с вишней и дорогими духами. На эстраде военный оркестр выводил "Амурские волны", и медные трубы сверкали, как золото на солнце.

Никифор прислонился к колонне, наблюдая за этим карнавалом. Здесь, в этом шуме, среди чужих лиц, он чувствовал себя невидимкой и это было прекрасно.

Часы в кармане тикали, отсчитывая последние минуты до встречи.

Где-то за спиной скрипнула дверь.

Он обернулся.

– Никифор Петрович, вот вы где!

Ее голос прозвенел, как колокольчик над лавкой кондитера. Он обернулся, но она уже летела к нему, соломенная шляпка с васильками съехала набок, шелковая пелерина развевалась, как парус.