Анри Бергсон – Два источника морали и религии (страница 5)
Как и все другие сочинения Бергсона, «Два источника морали и религии» отличаются необыкновенным магическим стилем, завораживающим читателя, несмотря на сложность рассматриваемых проблем. Язык книги чрезвычайно прост, прозрачен для выражаемой им мысли, насыщен неожиданными и точными сравнениями, аналогиями, образами. Сама композиция книги необычна: в ней нет разбивки глав на отдельные параграфы, абзацы выделены чрезвычайно редко, затрагиваемые темы незаметно переходят друг в друга, как бы подчеркивая непрерывность течения мысли автора, ее «длительность», «жизненный порыв» и «творческую эволюцию». Есть все основания полагать, что в «Двух источниках морали и религии» мы встречаемся с выдающимся произведением не только философского, но и художественного жанра.
Книга Бергсона выходит в издаваемой Издательским домом Высшей школы экономики серии «Социальная теория». Уместно ли ее появление в данной серии? Относится ли она к жанру социальной теории? Соответствует ли ее содержание тем признакам, которые отличают этот жанр от других, близких ему? На все эти вопросы следует безусловно ответить положительно.
В самом деле, Бергсон в данном труде выступает главным образом как философ, размышляющий об обществах и социальных явлениях, то есть как социальный философ. Но в данном случае его с не меньшим основанием можно характеризовать и как социального теоретика. Разве кто-нибудь когда-нибудь смог более или менее убедительно провести границу между социальной философией и социальной теорией? Не случайно одни и те же классики, будь то Карл Маркс или Герберт Спенсер, Питирим Сорокин или Карл Поппер и т. д. и т. д., очень часто выступали как представители обеих этих дисциплин, и не только их. Социальная теория, как и социальная философия, носит достаточно общий, синтетический характер: они не только не исключают друг друга, но зачастую частично или полностью совпадают. Более того, нередко трактовка социальной теории совпадает также с трактовками социологической и социально-антропологической теорий.
Кроме того, одна из главных отличительных черт социальной теории, как, впрочем, и социальной философии, – междисциплинарный и трансдисциплинарный подход к изучению социальных явлений. И именно эта черта характерна для «Двух источников морали и религии». Этот труд содержит в себе, среди прочего, подходы и результаты таких дисциплин, как социология, философская антропология, психология, этика и религиоведение.
Как известно, так называемая проблема демаркации, то есть отделения собственно научных теорий от ненаучных, в целом до сих пор не решена. Социальная теория, как, впрочем, и социальная философия, носит не столь строго научный характер, как, например, социологическая теория. Последняя, по крайней мере в идеале, должна соответствовать тем же канонам научности, что и естественно-научные теории; в частности, это касается обоснованности и доказательности выводов, верификации, опоры на эмпирический фундамент, операционализации используемых понятий и т. п. Социальная теория содержит в себе как собственно научные, так и вненаучные, оценочные суждения. В целом она уступает социологической теории (если, конечно, не совпадает с ней) в научной строгости и доказательности. Но, будучи не столь требовательной в данном аспекте, она делает теоретика, не скованного ригидными канонами научности, более свободным в отношении разработки плодотворных гипотез, творческой рефлексии и поиска истины.
Учитывая вышеизложенное, необходимо признать не только важное значение самой серии «Социальная теория», но и безусловную ценность издания в ней книги Бергсона «Два источника морали и религии», которая представляет собой, помимо прочего, выдающийся образец социально-теоретической мысли.
Впервые в русском переводе книга Бергсона, представляемая вниманию читателя, была издана в 1994 г.; второе, в целом стереотипное издание относится к 2010 г.[23] Необходимость в новом русском издании книги вызвана несколькими причинами. Главная состоит в том, что остаются актуальными и востребованными те идеи, которые в ней изложены. Неудивительно, что тиражи двух ее предыдущих изданий распроданы. Кроме того, потребовалось еще раз проверить перевод, уточнить и несколько расширить примечания. Наконец, возникла необходимость внести изменения во вступительную статью: ведь со времени первого издания прошло уже более тридцати лет. Те огромные трансформации, которые произошли в мире за это время, не могли не повлиять на сегодняшние интерпретации и оценки творчества Бергсона. Впрочем, изменения, внесенные в эту статью, не очень существенны, так как принципиальное значение «Двух источников морали и религии» в ХХI в. не просто сохранилось; оно безусловно выросло.
Русский перевод «Двух источников морали и религии» в этой книге осуществлен с оригинального французского издания:
Моральная обязанность
Воспоминание о запретном плоде – самое раннее из сохранившихся и в памяти человечества, и в памяти каждого из нас[24]. Мы заметили бы это, если бы такое воспоминание не было окутано другими, к которым нам больше нравится обращаться. Чего бы только не было в нашем детстве, если бы нам было все позволено! Мы порхали бы от удовольствия к удовольствию. Но вот появилось препятствие, невидимое, нематериальное: запрет. Почему мы ему подчинялись? Вопрос этот почти никогда не возникал: мы просто усвоили привычку слушаться наших родителей и учителей. И все же мы явственно ощущали, что подчинялись им потому, что они были нашими родителями; потому, что они были нашими учителями. Стало быть, в наших глазах их авторитет проистекал не столько от них самих, сколько от их положения по отношению к нам. Они занимали определенное место: именно оттуда исходили команды, обладавшие всепроникающей силой; этой силы бы не было, если бы команды исходили из другого места. Иными словами, казалось, что родители и учителя действовали в качестве чьих-то уполномоченных. Мы не отдавали себе в этом ясного отчета, но догадывались, что за спинами наших родителей и учителей стоит нечто огромное или, точнее, беспредельное, то, что через их посредство давит на нас всей своей массой. Позднее мы сказали бы, что это общество. Философствуя тогда о нем, мы сравнили бы его с организмом, клетки которого, соединенные невидимыми узами, подчинены друг другу в сложной иерархии и естественным образом приучены к дисциплине, которая сможет потребовать принесения в жертву части ради наивысшего блага целого. Впрочем, это может быть лишь сравнением, так как одно дело – организм, подчиненный действию непреложных законов, другое – общество, созданное свободными волями. Но как только эти воли организованы, они уподобляются организму, и в этом более или менее искусственном организме привычка играет ту же роль, что необходимость – в творениях природы. С этой первой точки зрения социальная жизнь представляется нам системой более или менее основательно укоренившихся привычек, отвечающих потребностям сообщества. Некоторые из них – это привычки командовать, большинство же – это привычки подчиняться: либо мы подчиняемся личности, командующей благодаря общественным полномочиям, либо само общество, смутно нами воспринимаемое или ощущаемое, исторгает безличное приказание. Каждая из этих привычек подчиняться оказывает давление на нашу волю. Мы можем уклониться от нее, но тогда мы притягиваемся, возвращаемся к ней, подобно маятнику, отклонившемуся от вертикали. Известный порядок оказался нарушенным, он
Но это обязанность несравненно более сильная. Когда какая-нибудь величина настолько превосходит другую, что последней можно пренебречь по отношению к ней, математики говорят, что она другого порядка. Так же и с социальной обязанностью. Ее давление в сравнении с другими привычками таково, что различие в степени равно различию в сущности.
Отметим, в самом деле, что все привычки такого рода оказывают друг другу поддержку. Конечно, мы можем не предаваться размышлениям об их сущности и происхождении, но мы тем не менее чувствуем, что они связаны между собой, так как этих привычек требует от нас наше ближайшее окружение, или окружение этого окружения, и так далее вплоть до крайнего предела, каковым является общество. Каждая привычка прямо или косвенно отвечает социальному требованию, и потому все они поддерживают друг друга, образуя единую массу. Многие из них были бы мелкими обязанностями, если бы существовали в отдельности. Но они составляют неотъемлемую часть обязанности в целом, а это целое, которое является тем, что оно есть благодаря вкладу его частей, взамен наделяет каждую из них общим авторитетом целого. Коллективное, таким образом, усиливает частное, и формула «Это твой долг» побеждает сомнения, которые могли бы у нас возникнуть перед лицом единичного долга. По правде говоря, мы специально и не задумываемся о массе частичных, дополняющих друг друга обязанностей, составляющих целостную обязанность. Возможно даже, в действительности здесь и нет упорядоченного сложения частей. Сила, извлекаемая одной обязанностью из всех остальных, сравнима скорее с дыханием жизни, которую каждая из клеток, неделимая и целостная, всасывает из глубин организма, элементом которого она является. Общество, внутренне присущее каждому из своих членов, обладает требованиями, каждое из которых, и большое и малое, выражает целостность его жизненной силы. Повторим, однако, что здесь речь идет пока лишь о сравнении. Человеческое общество – это совокупность свободных существ. Навязываемые обществом обязанности, позволяющие ему существовать, вводят в него упорядоченность, которая просто сходна с неуклонным порядком явлений жизни.