Анри Бергсон – Два источника морали и религии (страница 4)
Разумеется, суждения даже такого глубокого и тонкого философа, как Бергсон, могут вызвать ряд вопросов, сомнений и возражений. Так, достаточно произвольным выглядит у него приписывание статуса «естественности», «природности» одним явлениям и отрицание этого статуса у других, что вытекает из многозначности его истолкования природы в целом. Нет ничего более искусственного, чем понятие «естественное». Оно существует не в природе, а в культуре и дает простор для самых разнообразных и произвольных интерпретаций. Произвольной выглядит у Бергсона трактовка, например, войны как явления «естественного» (в бергсоновском смысле, то есть без положительных оценочных ассоциаций), а евангелической по своей сути демократии – как «неестественной».
Вызывает сомнение безоговорочная характеристика интеллекта как заведомо индивидуалистической, эгоистической, антисоциальной сущности, а инстинкта и эмоции – как сил сугубо коллективистских, альтруистических, социальных. Во всяком случае, ни данные науки, ни опыт человеческой рефлексии истинность такого представления не доказывают (так же, впрочем, как и противоположного представления об изначальном альтруизме интеллекта, с одной стороны, и эгоизма эмоциональной сферы – с другой). Вообще, присущее Бергсону воспевание эмоционально-волевого начала вне начала рационального или в противовес ему[16] часто играло в истории, и это хорошо известно, отрицательную и даже зловещую роль.
В связи с этим остается неясным ответ на следующий вопрос: как отличить бергсоновского «великого мистика», морального героя от шарлатана, параноика или злодея без контроля со стороны разума, в частности воплощенного в науке? Ведь отрицательные герои часто выступают под маской святых и становятся объектами массового поклонения. История знает множество случаев подобного обмана и самообмана масс, когда слепой энтузиазм увлекал их за такими лидерами. Трагические последствия эмоционально-волевого, зачастую романтического, порыва в сочетании со «сном разума» хорошо известны.
Или возьмем столь важную для социальной мысли, науки и практики идею открытости общества и сознания, обосновываемую Бергсоном. Плодотворность этой идеи не вызывает сомнений. Исторический опыт убедительно демонстрирует, что в целом открытость обществ, их взаимосвязи и взаимодействие благотворно влияют на их развитие, тогда как их замкнутость, самоизоляция, герметичность его тормозят. В этом Бергсон безусловно прав. Но вопрос об этой открытости в целом во многом остается открытым. Речь идет, в частности, и о ее степени, и о ее формах, и о ее соотношении с закрытостью. Всегда ли и везде открытость представляет собой благо? Любые ли ее проявления следует признать плодотворными? История знает ведь и насильственно навязываемые формы политики «открытых дверей». В наше время негативные последствия неконтролируемой иммиграции в различных странах хорошо известны. Вообще, если социальный дом распахнут настежь или превращается в проходной двор, то это чревато проникновением в него любого цивилизационного мусора, дикости и варварства, не говоря уже просто о разного рода политических и экономических потерях для этого дома. Необходимо оптимальное соотношение открытости и закрытости, но найти его, разумеется, не просто. Оно зависит от определенных социально-исторических условий, как внешних, так и внутренних. Универсальное решение проблемы подобного оптимума вряд ли возможно: разнообразие ситуаций в данном случае требует разнообразных подходов, основанных на историческом опыте и серьезных исследованиях.
Разумеется, в книге Бергсона мы не находим полных, однозначных и окончательных ответов на поставленные в ней важнейшие социальные и нравственно-религиозные вопросы. И он был слишком глубоким и серьезным мыслителем, чтобы стремиться дать подобные ответы в одном философском труде. Тем не менее «Два источника морали и религии», бесспорно, одно из самых значительных социально-философских сочинений XX в. В книге явственно присутствует пережитый автором опыт Первой мировой войны и острое предчувствие Второй. Бергсон был патриотом, горячо и самоотверженно любившим свое отечество[17], которое, в свою очередь, отвечало ему такой же любовью. Однако опыт Первой мировой войны, наблюдение зловещих проявлений нацизма и большевистского тоталитаризма, активная деятельность самого Бергсона по созданию первых международных организаций побудили его искать объяснения того, как любовь к своему отечеству вырождается в ненависть ко всему чужому, патриотизм – в спесивый и агрессивный национализм, социальная солидарность – в звериную стадность. В 1934 г. Бергсон отметил, что «именно Гитлер доказал истинность “Двух источников”»[18]. Тоталитаризм «экспериментальным» и трагическим образом продемонстрировал обоснованность теории закрытого общества, закрытой морали, закрытой души.
Теория, представленная Бергсоном в его сочинении, призвана решить главную и до сих пор не решенную проблему человечества: истребление одних групп людей другими, истребление тем более яростное и ожесточенное, что совершается оно не ради узко индивидуалистических, эгоистических целей, а во имя «высоких», «альтруистических» идеалов своих групп (национальных, классовых, религиозных), каждая из которых провозглашается самой лучшей, самой справедливой, самой обиженной и т. п. Как соединить любовь к своему отечеству с любовью к человечеству? Как сделать так, чтобы приверженность к своему «мы» не совпадала со страхом, подозрительностью, враждебностью по отношению к «они»? Как отличить патриотизм от патологического этноцентризма, сообразно которому весь мир делится на «наших» и «не-наших», причем последние воплощают «нечистую силу», принимающую разные обличья? Как сочетать «естественную» (в бергсоновском смысле) закрытую мораль, родственную у человека с другими представителями животного царства, с открытой моралью, которая делает человека человеком в собственном смысле? Как увидеть за божеством или кумиром своей группы Бога всех людей?
На эти основополагающие вопросы, как и на многие другие, мы находим в книге Бергсона глубокие и убедительные ответы, хотя, разумеется, следует еще раз подчеркнуть, не бесспорные и не окончательные. Эти ответы часто в высшей степени оригинальны и неожиданны, но, в сущности, они содержат в себе лишь новое обоснование старых и давно известных истин. Все содержание «Двух источников» можно рассматривать как иллюстрацию и доказательство одного из постулатов Евангелия: «И если вы приветствуете только братьев ваших, чтó особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?» (Матф., 5: 47).
Всю жизнь Бергсон отстаивал «открытость», как внутрисоциальную, так и межсоциальную. Он был сторонником свободного предпринимательства, подчеркивая в то же время значение организующей роли государства. Демократизм, терпимость, либерализм составляли неотъемлемые черты его мировоззрения. «Кто я в политическом отношении?.. Умеренный по привычке, либерал по инстинкту»[19], – говорил он. Будучи французским патриотом, он внес огромный теоретический и практический вклад в развитие и утверждение принципов интернационализма[20], в осознание единства человечества, в устранение из его жизни распрей и войн. С точки зрения Бергсона, отечество – не географическая и тем более не расово-этническая, но моральная категория. Нации должны сохранять свои особенности, и вместе с тем, чтобы быть жизнеспособными, они должны быть открытыми. Межнациональная интеграция, по Бергсону, может происходить двумя путями: механическим, насильственным, игнорирующим своеобразие каждой нации и добровольным, основанным на согласии, сохраняющим национальную самотождественность. «Результат последнего пути весьма отличен от первого… объединения, которое возникает не из согласия наций, каждая из которых развивает свой облик и индивидуальность, но, наоборот, из некоего единого воздействия, навязывающего всему человечеству нечто вроде механического единообразия. Это также будет единство, но… абстрактное, бедное, бессодержательное, единство машины, а не гармоническое и плодотворное единство жизни»[21].
В «Заключительных замечаниях», последней главе своей книги, Бергсон, помимо самых общих проблем существования человека и общества, рассматривает и более частные проблемы, которые, впрочем, также носят глобальный характер. Поразительно, как этот философ, доказывавший непредвидимость социального развития, предвидит наиболее животрепещущие проблемы сегодняшнего дня. Это и проблема перенаселения; и современные проблемы индустриализма; и взаимосвязь национально-государственного суверенитета с правами человека; и усиление роли международных организаций и союзов; и евангелическая природа демократии; и удивительное предвидение опасности ядерной войны; и предвидение возможного «возврата к простоте», созвучное идеям современного экологического движения и сохранения природного наследия.
Но центральной в заключительной главе, как и во всей книге, остается проблема соотношения закрытого и открытого обществ[22]. Будущее человечества, согласно Бергсону, зависит от того, останется ли его душа закрытой, статичной и «мелкой», или же она станет открытой, динамичной и большой, соответствующей его разросшемуся «телу». В последнем абзаце своей книги французский философ чеканным и торжественным слогом формулирует двойной выбор, перед которым стоит современное человечество: во-первых, жить ему или нет, во-вторых, только ли ему жить, просто поддерживая свое существование, или жить достойно. В конечном счете будущее человечества – в его собственных руках, но для осуществления своего блага ему нужно осознать и реализовать себя, свое единство и высокое призвание в общем потоке жизни.