АНОНИМYС – Сокровища ханской ставки (страница 43)

– Спасибо, дед, – сказал Сашка, освещая полковника огромными, в пол-лица глазами. – Уж и не знаю, что бы я без тебя делал. С тоски бы волком выл, наверное круглые сутки. Вот был бы сюрприз соседям.

Острый язык и саркастический нрав внук унаследовал, видимо, по прямой линии от деда. Разговаривая с ним, Луков быстро забывал, что перед ним сидит тяжело больной мальчишка, обреченный в лучшем случае, на пожизненную инвалидность, а в худшем – на скорую мучительную смерть. Пока власти платят за «Спинразу», внук живет. Но что будет дальше?

– Не печалься, дед, все будет пучком, – Сашка его еще и утешал, и поддерживал в отчаянные часы. – Посмотри, как далеко ушло человечество, какие технические изобретения, какие лекарства! В прошлом веке бы я родился – до двух лет бы не дожил. Что-нибудь придумают.

Да придумали уже, придумали! Есть уже препарат, способный безнадежно больного превратить в здорового. Вот только стоит он таких денег, которые нормальный человек за всю жизнь не заработает.

– Есть, есть лекарство, которое проблему решает, – горячо повторил полковник, глядя во внимательные глаза Воронцова. – Раз и навсегда решает притом. Оно просто вытесняет больной ген, и человек становится здоровым. Один раз его принял – и все. Но цена этому препарату – больше двух миллионов. И не рублей, Сереженька, а долларов! И откуда, скажи, могу я достать такие деньги? Ниоткуда. И ты не достанешь. Так, может, это Бог мне такой шанс дает? Может, вся эта история с золотым конем только потому и началась, что нужно спасти жизнь одному мальчишке. И пока есть хоть какой-то шанс, я не отступлюсь.

Воронцов только руками развел беспомощно. Да он ведь и не отговаривает, но невооруженным глазом видно, какая это все авантюра. Ну, предположим, найдет Луков статуэтку, посмотрит, что у нее там за номер. А дальше что? Ехать с фон Шторном в Германию? Как только золотой конь окажется в руках американца, он просто избавится от Лукова. Прирежет, как барана. И все его благие намерения на этом и кончатся.

Полковник упрямо мотнул седой головой: не прирежет. Для того он всю историю Воронцову и рассказал.

– Фон Шторн знает, что друг мой, генерал КГБ, случись чего, его из-под земли достанет. Так что ему дешевле будет от меня откупиться.

Воронцов покачал головой: ну, спасибо, удружил. Еще и его к этой афере приплел. Ему девяносто уже, он сам на ладан дышит, кого и как он сможет достать? Ну, так американец-то этого не знает, возразил Луков, у них на слова «генерал КГБ» одна реакция – поджилки начинают трястись. А то, что КГБ уже тридцать лет, как не существует, а генералу триста лет в обед, такие тонкости никого не волнуют. Единственное, что они там у себя усвоили – что у КГБ длинные руки. И никто не хочет, чтобы эти длинные руки взяли его за горло. Так что ничего, не убьют его. А главное сейчас – любыми средствами добраться до статуэтки.

Генерал еще немного подумал, почесал нос. Ладно, сказал он, шансов ноль из ста, но попробуем. И попробуем одновременно с двух концов. Он, Луков, составит заявление в Московское управление ФСБ. В заявлении этом он попросит выдать ему дело его отца, незаконно репрессированного в 1947 году и реабилитированного в 1957 за отсутствием в его действиях состава преступления.

– Они, конечно, упираться будут, тысячу бумажек и справок попросят, но это ничего, продавим, – уверенно сказал Воронцов. – В конце концов, ты же человек из системы, заслуженный ветеран спецслужб. Сейчас это ценят, не то, что в девяностые. Я, со своей стороны, попытаюсь зайти с черного хода, через свои связи. Скажу, что для книги нужно – о героизме и гуманности работников НКВД-МГБ в послевоенные годы.

– Гуманности? – удивился Луков.

– Ее, матушки, – кивнул Воронцов. – Сейчас, понимаешь, мода пошла на гуманность и человечность и не просто каких-то обывателей, а именно, что спецслужб. Доказано, что даже во время репрессий в советское время рядовые работники органов как могли, спасали людей, отмазывали их от высшей меры, старались смягчить наказание.

– Кем доказано? – спросил полковник с невинным видом.

Генерал поглядел на него свирепо. Да он издевается, что ли? Говорят ему – доказано, значит, доказано! Или он что, не верит в гуманность родных органов?

– Верю всякому зверю, а ежу погожу, – ухмыльнулся Луков.

Такой уж, видно, был у полковника зловредный характер, что даже в самых сложных и драматических обстоятельствах продолжал он над всем ехидно посмеиваться.

– Знаешь, Сашка, если б я тебя не знал сто лет и не дружил с тобой еще столько же, я бы тебя лично своими руками расстрелял – как человека, дискредитирующего специальные службы, – сказал Сергей Сергеевич.

Полковник отвечал, что у них расстрел законом не предусмотрен, а Воронцов на это ответил, что для него, Лукова, можно было бы сделать исключение. Так, привычно поддевая друг друга, кажется, обрели они наконец более-менее устойчивое расположение духа. Теперь можно было браться за дело, каким бы ни казалось оно трудным и бесперспективным.

– Нет такого дела, с которым не справились бы генерал и полковник, пусть даже и в отставке, – заметил Луков.

Генерал рассеянно покивал, что-то соображая. В голову ему пришла новая мысль.

– Знакомства знакомствами, но народ нынче пошел жадный, – проговорил он озабоченно. – Может такое случиться, что понадобится кое-кого подмазать.

– Это сколько угодно, – кивнул полковник. – Фон Шторн все оплатит. Как говорится, в его интересах.

– Ну, и ладушки, – успокоился генерал, – будем считать это немецкими репарациями за ущерб, нанесенный нам в Великой Отечественной…

Эпилог. Трудные вычисления

Сергей Сергеевич, наконец, умолк – кажется, долгий рассказ утомил его.

Волин тоже молчал, смотрел на Воронцова выжидательно. Однако Сергей Сергеевич повесил голову на грудь и сидел молча – то ли думал о чем-то, то ли просто по старческому своему обыкновению, не говоря худого слова, взял да и заснул. Можно было бы, конечно, пока поставить чайник, авось минут через пять-десять генерал сам очнется, но старшего следователя заело любопытство. С минуту оно боролось с чувством приличия, но, как и следовало ожидать, любопытство все-таки победило.

Волин деликатно откашлялся.

– Сергей Сергеевич, а что было дальше?

Воронцов медленно поднял на него взгляд. Нет, непохоже было, что он спал. Похоже было, что наоборот, о чем-то сосредоточенно думал.

– Дальше не было ничего, – отвечал он медленно. – Точнее сказать, ничего хорошего не было дальше. Искали мы скульптуру, искали, перерыли все, что только можно, даже дело майора Лукова нашли. Однако ничего об изъятом фазане так и не узнали, кроме того, что, очевидно, пропал он с концами. Фон Шторн, насколько я знаю, уехал в Германию, может быть, надеялся не мытьем так катаньем там, на месте что-то выяснить…

– Значит, внук Александра Анатольевича так лекарства и не дождался?

Генерал вздохнул: похоже на то. Луков, правда, не сдавался, все искал, думал. И вот как раз в тот день, когда его убили, позвонил Воронцову – есть, говорит, кое-какие соображения. Приехал в гости, оживленный был, почти радостный. Воронцов пошел в магазин – печеньки купить, может и запить чем-то. А когда вернулся, Луков уже лежал мертвый, убили его эти сволочи, перепутав с генералом. Вот так-то, Орест Витальевич, судьба, как говорится, индейка, а жизнь и того хуже.

– Н-да, – покачал головой старший следователь. – Грустная история, однако. А я, честно говоря, надеялся, что Луков все-таки установит координаты места, где спрятан золотой конь.

– Да он, может, и установил, только сказать не успел, – генерал встал из-за стола и сам, как это делал почти всегда, отправился на кухню ставить чайник. Волин двинул за ним, его беспокоило какое-то неясное соображение.

На кухне, впрочем, соображение это оформилось в совершенно определенную мысль. В самом деле, дамы и господа, если полковник, не имея подсказки в виде статуэтки, все-таки до чего-то додумался, кто помешает сделать то же самое им самим?

Воронцов хмыкнул: что, золотой конь покоя не дает? Собрался бросить Следственный комитет и уехать на теплое море?

– Ничего я не собрался, – огрызнулся Волин. – Просто хочется справедливости. В конце концов, Луков ведь и по нашей с вами вине погиб. Думаю, лучшей памятью от нас ему будет, если мы все-таки найдем этого чертова коня, получим деньги и вылечим его внука.

Генерал помолчал с полминуты. Потом, разлив чай по чашкам, вдруг хмуро кивнул: он и сам об этом думал. И если души людей после смерти не умирают, то душа полковника, конечно, будет довольна, если им удастся отыскать коня. А если даже и умирают, все равно – его, Воронцова, душа будет спокойна: чем мог, помог внуку старого друга.

– Тогда давайте попробуем прикинуть, до чего и как мог додуматься полковник, – деловито сказал Волин, ставя на поднос кружки с чаем и вазочку с любимым генеральским печеньем.

Он отнес поднос в гостиную, за ним задумчиво шаркал тапками генерал. Уселись за столик, отпили из чашек по глотку. Старший следователь захрустел печеньем.

Итак, вопрос первый. Какой по счету стояла в доме утерянная статуэтка, или, говоря проще, какую из координат могла она обозначать?

– Она стояла третьей с начала, – отвечал генерал. – Цифры на первой статуэтке в ряду означали градусы северной широты, второй – минуты, третьей – секунды. Цифры на четвертой, соответственно, градусы, минуты и секунды восточной долготы. Таким образом, наша статуэтка содержала в себе указание на секунды северной широты. Предположим, нам известны все координаты до секунд включительно. Если бы мы были на экваторе, площадь, где надо было бы начинать искать, составляла бы примерно девятьсот квадратных метров, на нашей широте – примерно четыреста квадратных метров, то есть где-то двадцать метров на двадцать. Вполне обозримое пространство.