АНОНИМYС – Каирский дебют. Записки из синей тетради (страница 48)
Анна-Мария прячется за деревом. Спустя минуту мимо нее не слишком уверенно пробегают двое солдат с винтовками. Может быть, они пробегут дальше, и она спасется? Но нет. Увидев лысые холмы, они останавливаются и глядят по сторонам.
– Она где-то здесь, – говорит первый. – Надо прочесывать лес.
– Позовем остальных, так надежнее, – отвечает ему второй.
Являются еще два солдата. Все вместе начинают прочесывать лес. Винтовки мешают им и они забрасывают их на спину – все, кроме одного. В какой-то момент они выстраиваются в линию – очень удобный ракурс.
Беглянка поднимает пистолет и выходит из-за дерева. Первым она стреляет в того, у кого в руках винтовка. Тот падает навзничь, не успев поднять оружия. Остальные не успевают даже снять с плеча винтовки. Один за другим раздаются еще три выстрела. Последнюю пулю она приберегла для себя – если появятся еще враги…
Канонада стихает. На Марну спускается ночь, ее замутившиеся от порохового дыма воды понемногу успокаиваются. Внезапно на холме появляется маленькая фигурка. На фигурке – форма французского солдата, на голове – военное кэпи, прикрывающее лицо. Фигурка эта поднимается на гребень холма и, прежде чем спуститься, оборачивается на миг и смотрит вниз, в лесок, где сверкают огни фонарей, слышны команды и собачий лай – обозленные французы ищут неуловимую мадемуазель Доктёр.
Внезапно раздается выстрел – кто-то из французов заметил фигурку на склоне холма. Фигурка, качнувшись, исчезает из виду…
Капитан Шульц, рано утром вышедший на проверку немецких постов вместе со своим вестовым, немолодым капралом Кохом, слышит какой-то странный шум, доносящийся из леса. Кажется, что по лесу идет какой-то сильно пьяный человек: ноги у него заплетаются, он что-то бормочет себе под нос. Капитан вместе с капралом прячутся за дерево и видят, как из лесу, покачиваясь и цепляясь за деревья, выходит маленький французский солдат.
– Хальт! – кричит капитан. – Хенде хох![13]
Солдат останавливается, стоит, покачиваясь, но рук не поднимает.
– Руки вверх! – снова кричит капитан Шульц, не выходя из укрытия.
Внезапно вражеский солдат, качнувшись, сам по себе, без видимых причин падает на землю. Капитан замирает в недоумении. Что это значит? Хитрая уловка врага или…
Приказав Коху держать врага на прицеле, и подняв револьвер, он осторожно подходит к лежащему неподвижно телу, настороженно рассматривает его. Солдат совсем маленький, и шинель ему не по росту. Она прострелена и запачкана кровью – видимо, солдатик ранен. Капитан поднимает глаза выше и видит нежное девичье лицо – очаровательное, но очень бледное.
– Девчонка, – говорит подошедший капрал. – Жалко, убили. Красивая была.
– Почему она в форме? – недоумевает капитан. – Как перешла через линию фронта?
– Теперь уж не ответит, – говорит Кох.
Щульц хочет что-то сказать, но внезапно вздрагивает: мертвые глаза девчонки смотрят прямо на него. Но как же это – ведь только что глаза были закрыты?
– У покойников всегда так, – говорит капрал. – После смерти мышцы расслабляются, и глаза открываются. Надо монетки положить…
Капитан и без Коха знает все про расслабление мышц у покойников, но этот случай кажется ему каким-то особым. Эти мертвые глаза так странно смотрят, в них как будто мерцает потусторонний огонек. Или, может быть, они не совсем мертвые?
Губы барышни вздрагивают и что-то шепчут. Капитан наклоняется к ней вплотную, чтобы услышать, возможно, последние ее слова.
– Я агент… немецкой разведки, – говорит она еле слышно. – Мой номер – 194 дубль В. Доставьте меня в штаб.
И без сил закрывает глаза. Спустя полчаса она уже лежит в лазарете. Врачи осматривают ее – на ней ни царапины: очевидно, испачканную кровью шинель она сняла с убитого француза. Но почему же она так слаба?
Спустя еще час является майор генерального штаба. Он внимательно смотрит на бледную, как смерть женщину с ледяными руками. Она совсем слаба, и, кажется, не может даже говорить – как прикажете иметь с ней дело?
– Морфию, – шепчет та, не открывая глаз, – дайте морфию…
После небольшого совещания с врачами майор приказывает исполнить ее просьбу. Морфий оказывает на барышню волшебное действие: щеки ее розовеют, глаза открываются. Спустя недолгое время она уже может сесть на постели.
– Майор, – говорит она голосом, привыкшим повелевать. – Мне срочно нужно в штаб дивизии.
– Вы еще совсем слабы, – возражает майор нерешительно. – Перенесете ли вы дорогу? Может быть, вам немного отдохнуть?
Она нетерпеливо отмахивается: чепуха, она полна сил. К тому же дело не терпит отлагательств.
Ее одевают и везут в штаб дивизии. По пути она окончательно приходит в себя. Глядя на эту энергичную даму, даже представить трудно, что еще несколько часов назад она находилась между жизнью и смертью.
Однако еще удивительнее то, что она рассказывает в штабе дивизии. По ее словам, французская армия вот-вот получит могучее подкрепление, состоящее сплошь из свежих полков и дивизий, и к тому же прекрасно вооруженных. Кроме того, в резерве у французов имеются американские части, еще даже не вступавшие в бой.
На штабных картах Анна-Мари чертит свой путь вдоль линии фронта, отмечая все передвижения вражеских войск. Исходя из этого она точно определяет место, откуда враг нанесет решающий удар. Офицеры смотрят на все это с недоверием: их полевая разведка докладывала совсем о другом. Однако майор генерального штаба знает, что перед ним мадемуазель Доктёр – лучшая и самая надежная немецкая шпионка, и что ее сведения всегда точны.
На аэроплане ее перебрасывают в штаб армии, и здесь она вкратце повторяет свои выкладки для высшего командования. Спустя короткое время отсюда начинают рассылаться нижестоящим командирам новые и самые подробные приказы…»
Подполковник Кибрик внезапно умолк и смотрел теперь куда-то в стену над моей головой, словно тщетно пытался что-то разглядеть в трепещущей полутьме. Мы с Ганцзалином терпеливо ждали. Однако Кибрик упорно молчал, и я, наконец, все-таки решился прервать затянувшееся молчание.
– Что же было дальше? – спросил я негромко.
Кибрик вздрогнул, приходя в себя.
– Дальше… – проговорил он с каким-то недоумением в голосе. – Дальше не было ничего. Точнее сказать, фройлен Лессер вернулась в Берлин, в бюро Маттезиуса, но больше уже не участвовала ни в одной операции. Последнее дело оказалось роковым для нее, она больше не могла работать. Новые инъекции кокаина и морфия почти не давали результата. Целыми днями она ничего не говорила, только сидела и тупо смотрела в стену.
– Ее пытались спасти? – спросил я.
Подполковник кивнул: пытались. Маттезиус делал все возможное и невозможное, но, очевидно, силы ее кончились. Она не могла больше работать и, кажется, не хотела даже жить. Маленький человек с острыми скулами тайком плакал у двери ее кабинета: он так и не решился признаться ей в своем чувстве, а теперь было поздно. И поздно было даже спасать ее: несмотря на все свое могущество, здесь он был бессилен.
Впрочем, Маттезиус не сдался. Он отыскал ее итальянского возлюбленного Микеле Кастильоне, но даже его приезд не пробудил Анну-Марию от спячки.
– Это я, Микеле, – говорил ей тот, осторожно касаясь ее руки – бледной, недвижной. – Взгляни на меня, Анна-Мария.
Она долго не отвечала ему, потом вдруг взглянула, но вместо любви на лице ее отобразился страх и отвращение.
– Она безумна, – с горечью сказал Микеле, – ее не спасти.
Ее перевезли в маленький домик в Целендорфе и, поскольку родственников у нее не осталось, передали на попечение специально нанятым врачам. Но с каждым днем ей становилось только хуже. И тогда Маттезиус принял нелегкое решение: он отправил мадемуазель Доктёр в Швейцарию, в живописную долину, где возвышаются неприступные, как у средневекового замка, стены частной клиники для душевнобольных. Почти все время она просто сидит и смотрит на пляску языков пламени в камине. Иногда по ночам, когда поднимается сильный ветер, она впадает в буйство и начинает отчаянно кричать, бросая в темноту какие-то имена. Если прислушаться, может показаться, что она предупреждает кого-то по имени Кудоянис, чтобы не ходил в маленькую гостиницу на Монмартре, что она плачет у могилы капитан Винанки, и что проклинает своего итальянского возлюбленного Микеле…
Кибрик снова умолк.
– Итальянского возлюбленного? – переспросил я. И тут словно молния меня озарила и все, наконец, встало на свои места. – Вот, оказывается, в чем дело! Я-то все думал, к чему вы мне все это рассказываете. А вас, похоже, мучает совесть.
Кибрик повернулся ко мне. С правой стороны его лицо было освещено огнем печки, с левой утопало во тьме. Он сейчас был похож на какого-то дьявольского шута, вылезшего прямиком из преисподней.
– Мучает совесть? – переспросил он хрипло. – Что вы хотите этим сказать?
Я пожал плечами: это же так очевидно. Капитан Кибрик во время войны был агентом русской разведки в Италии. Появляющийся в его рассказе таинственный итальянский возлюбленный Микеле Кастильоне, которого почему-то возненавидела Лессер, оказывается русским разведчиком Михаилом Ивановичем Кибриком. Вопрос, разумеется, не в том, почему Анна-Мария его полюбила – он и сейчас интересный мужчина, способный увлечь любую. Вопрос в том, почему она его возненавидела. Что он сделал такого, что она, даже запутавшись в тенетах безумия, не хотела его простить? Какую подлость он совершил по отношению к бедной женщине?