АНОНИМYС – Дело наследника цесаревича (страница 28)
Он еще помолчал с минуту и потом сделал Ютаке предложение, которое изумило его до невозможности…
С того разговора прошло уже три года, и многое изменилось в жизни Ютаки. И только одна вещь не менялась и не давала ему спокойно жить – упорство Ёсико. Пообщавшись с ней достаточно долго, он увидел, какая это удивительная и необыкновенная девушка, и более того – влюбился в нее без памяти. Это не была обычная любовь, когда влюбленные, стремятся к телесной близости. Это была пьянящая страсть, безумие, вулкан, это была любовь из старинных романов, когда влюбленные, не снеся разлуки, убивают себя.
Не то чтобы он не желал близости – он желал ее очень сильно. Но, пожалуй, еще важнее близости телесной была для него близость душевная. Ему хотелось просто быть рядом с возлюбленной днем и ночью, видеть ее, осязать, обонять исходящий от нее пьянящий запах, говорить с ней – и не расставаться ни на секунду.
Вот только Ёсико, кажется, ничего подобного к нему не испытывала. Не то чтобы он был ей противен, нет, скорее наоборот, она испытывала к нему симпатию. Но, видно, никак не могла всерьез отнестись к юноше, который начал знакомство с того, что… ну, словом, вы уже знаете эту историю.
Безразличие Ёсико сводило его с ума. Он решил назначить ей встречу сегодня здесь, возле замка Хакухо, чтобы объясниться раз и навсегда. Но она не пришла на свидание. Так она делала и раньше, однако сегодня был особый день. Сегодня терпение Ютаки истощилось, и он решил, что больше не будет спускать ей с рук ее надменность и холодность. Хватит ему просить и клянчить благоволения, теперь просить будет она. Если девушку запереть в четырех стенах, она очень скоро станет послушной и ласковой – об этом говорят даже иностранные писатели, которых так любит Ёсико.
Тут взгляд его случайно упал в долину, и он заметил внизу, на дороге, двух всадников на мулах. Насколько мог видеть Ютака, один был обычный японец, а второй представлял собой высокую худую фигуру – слишком, пожалуй, высокую для жителя Страны восходящего солнца. Кажется, это был чужеземец…
Глава одиннадцатая
Проверка боевого навыка
Загорский глядел на Харуки с превеликим изумлением. Похоже было, что на пару секунд у него даже язык отнялся.
– Ты шутишь, – наконец сказал он. – Этого просто не может быть. Здесь, в Ига, в богатом трехэтажном доме живет настоящий яма́буси?
– Да, – важно кивнул помощник. – Ямабуси. Здесь, в Ига. Живет в доме. Настоящий.
Нестору Васильевичу ничего не оставалось, как развести руками. Правда, после того, как он в Китае увидел настоящего ниндзя, который пытался убить цесаревича, коллежский советник готов был поверить хоть в чертей из ада. Но ямабуси?!
Харуки поглядел на него с легкой обидой. Что тут такого невозможного? Это ниндзя запретили, и самураев запретили, а ямабуси никто не запрещал. Загорский пожал плечами: ну, разумеется, не запрещали, да и к чему их запрещать, они ведь прекратили свое существование уже довольно давно.
Но помощник только головой замотал: прекратили существование вооруженные отряды ямабуси, а сама традиция не прерывалась. Она жива до сих пор. И тому свидетельство – Ватанабэ-сэнсэй, который, в частности, наставлял в искусстве дзю-дзюцу самого Харуки.
– Ватанабэ-сэнсэй, – задумчиво повторил Нестор Васильевич, как бы пробуя имя на вкус. – И все равно не могу поверить. Ведь ямабуси – горные отшельники. Что делает отшельник в таком богатом, и, по всей видимости, хорошо благоустроенном доме?
Харуки отвечал, что делает он именно то, что и должен делать подлинный мудрец – накапливает заслуги, взыскует пробуждения, практикует недеяние, выплавляет пилюлю бессмертия.
Нестор Васильевич задумался. Список занятий здешнего горного старца казался несколько эклектическим. Правда, насколько было известно Нестору Васильевичу, ямабуси, формально принадлежавшие к буддийским орденам, следовали некой синкретической доктрине, объединяющей даосское и буддийское учение. К слову сказать, в Китае тоже сохранились школы, утверждавшие, что исповедуют древний буддизм, который имеет в себе много от учения Лао-цзы. Таким образом, буддийские поиски пробуждения и накопление заслуг отлично уживалось у них с выращиванием внутри себя бессмертного зародыша, который призван был сделать их личность неуничтожимой, а если повезет – то и тело нетленным.
– Раньше, – заметил Нестор Васильевич, – все нормальные ямабуси предавались медитации в горах, в уединенных пещерах.
На это помощник отвечал, что погода с тех пор испортилась, и теперь удобнее делать все то же самое дома. Загорский глянул на него искоса – прежде он не замечал за Харуки склонности к сарказму. Но тот, похоже, был совершенно серьезен.
– Что ж, – вздохнул коллежский советник, – идем в гости к твоему Ватанабэ-сэнсэю. Надеюсь, он будет столь любезен, что разрешит некоторые мои сомнения.
И они, привязав к забору мулов, вошли в гостеприимно распахнутые ворота. Прошли по цветущему саду, который летом, вероятно, создавал совершенно райское ощущение, сняли обувь и вошли прямиком в дом. Перешагнув порог, остановились и огляделись по сторонам.
– Потрясающе, – сказал Загорский. – Это не дом, а какой-то военный музей.
И действительно, первая, большая комната мало напоминала обычное японское жилище. Из традиционной обстановки тут, пожалуй, были только светлые квадратные циновки на полу, да очаг ирори, кажется, вполне декоративный, так как он даже не был закопчен. Все остальное здесь действительно напоминало о музее или арсенале. На специальной вешалке расположились самурайские доспехи: пузатая, потемневшая от времени кираса, рогатый шлем-ка́буто, латная юбка, наколенники и поножи, наплечники и наручи и все остальное, что положено было воину Ямато. Не хватало, пожалуй, только самого самурая.
По обеим сторонам от самурайских доспехов на стене висело разнообразное холодное оружие: шесты-дзё, пики-до́хоко, металлические палицы, ножи и мечи разных форм и размеров, серпы куса́ригама́, боевые ухваты и багры, метательные стрелки, ножи и звездочки, боевые веера и шляпы-амигаса с затаившимися внутри клинками.
Но центральную часть экспозиции занимало не японское оружие, а европейское. В углу комнаты стоял пулемет Максима, возле него выстроились в ряд винтовки и карабины, а на отдельном столе лежали разного вида пистолеты, от огромного кольта до маленьких «бульдогов» и даже совсем крохотный пистолет-перстень.
Коллежский советник увидел на стене портрет плотного самурая с выпученными глазами.
– Это кто? – спросил Загорский у Харуки, указывая на портрет.
Однако ответить помощник не успел.
– Я вижу, вас заинтересовала моя скромная коллекция, – голос шел откуда-то из-под потолка. Они задрали головы и увидели лестницу, ведущую на второй этаж. На вершине этой лестницы стоял могучий седой старец в коричневом кимоно. Хотя лицо его было испещрено морщинами, но черные глаза сияли, как у юноши, чья душа охвачена священным огнем. Проходя мимо портрета загадочного самурая, хозяин дома быстро задернул его шторкой.
– Ватанабэ-сэнсэй! – Харуки склонился перед учителем в глубоком поклоне.
Подумав самую малость, Загорский повторил его движение.
– Прошу вас без лишних церемоний, – заметил старец весело. – Насколько я могу видеть, вы европеец, так что вам должны быть совершенно чужды наши азиатские ритуалы.
«Почему я понимаю его?» – удивился Загорский, но спустя секунду все стало ясно – ямабуси говорил по-английски. Похоже, Ватанабэ-сэнсэй действительно был не рядовой человек.
Учитель спустился с лестницы, Харуки представил ему своего русского друга, и сэнсэй совершенно по-европейски протянул руку для пожатия.
– Вы прекрасно говорите по-английски, – совершенно искренне заметил Загорский.
Сэнсэй засмеялся: как говорят французы, положение обязывает. У него бывают самые разные люди, в том числе и из других стран. Он долго думал, какой язык выучить, чтобы с ними со всеми общаться. В конце концов, остановился на английском, хотя хороший вкус и дипломатическая традиция как будто диктовали занятия французским. Однако, поразмыслив, он понял, что у английского больше перспектив стать подлинно международным языком.
– Во-первых, он проще, – заметил ямабуси, – а во-вторых, это ведь Британия является империей, над которой не заходит солнце, а вовсе не Франция. Полагаю, что еще несколько десятков лет – и английский станет главным языком в мире. Хотя, конечно, нами, японцами, больше интересуются французы. А вы, Токуяма-сан, какими языками владеете?
Загорский подумал немного и сказал, что более или менее владеет своим собственным русским языком и, как уже, конечно, понял их добрый хозяин, английским.
– А еще? – полюбопытствовал добрый хозяин, глядя на коллежского советника пронзительным черным оком.
Нестор Васильевич покосился на Харуки и признался, что еще он знает китайский язык.
– Китайский? – удивился старец. – Но почему китайский?
Русский гость опять ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел прямо в лицо Ватанабэ-сэнсэю, потом сказал, что какое-то время жил в Поднебесной.
– Что же делал в Китае русский офицер? – не унимался ямабуси.
Загорский удивился: почему русский офицер? Он штатский человек. Ватанабэ охотно объяснил, что офицера обычно с головой выдает выправка. Нестор Васильевич заметил, что учитель тоже держит спину прямо.