АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 43)

И он решительным шагом двинулся к двери.

— Вы опоздали, — вслед ему прохрипел Варенбург, — Юсупов и его семья — покойники…

Князь глядел в маленькую змеиную пасть пистолета и понимал со всей отчетливостью, что сейчас его убьют. Но молчать было нельзя, надо было что-то говорить. Ганцзалин шел за его спиной, и бандиты его не видели. Наверняка он уже бросился в обход, чтобы зайти с тыла. Еще минута-другая, и китаец выйдет на авансцену. Вот только есть ли у них эта минута?

— Простите, князь, — сказал светловолосый. — Мы не питаем к вам вражды, это просто бизнес.

— Не трогайте жену и дочку, — попросил Юсупов. — Они ни при чем. Они ничего не знают.

Главарь поморщился.

— Мои соболезнования, князь… Они нас видели. А это значит…

По изменившемуся его лицу Юсупов понял, что сейчас прогремит выстрел. Надо было броситься, вцепиться зубами в горло, рвать, утащить с собой на тот свет хотя бы одного. Но он смотрел в остановившиеся глаза жены и не мог двинуться с места. Он словно окаменел, и вместе с ним окаменел весьм мир.

Это длилась целую вечность и все никак не могло закончиться. И выстрел тоже никак не раздавался. Зато раздался голос с небес.

— Господин Легран, — прогремел этот голос, — вы никак не уйметесь?

В следующий миг долговязый упал как подрубленный, а белобрысый главарь уронил пистолет и впечатан был в стену какой-то неимоверной силой. Кости его хрустнули, и он безвольно повалился на пол.

Глядя на бандитов, князь пропустил момент, как в открытое окно за их спиной просочилась тень высокого седоволосого человека, как тень эта коротко махнула рукой рядом с долговязым, и как взяла в стальной зажим главаря.

— Нестор Васильевич… — выдохнул князь.

Он почувствовал, что ноги его слабеют, и вынужден был опереться о стену.

Спустя час супруги Юсуповы и их московские гости собрались в гостиной за круглым столом. Из ближайшего ресторана расторопный Буль приволок легкие закуски, в высоких бокалах золотилось шампанское. Загорский рассеянно вертел в руках кубинскую сигару, но все почему-то не решался ее зажечь.

— Нестор Васильевич, вы курите? — спросила Ирина, все еще немного бледная после пережитого ужаса.

Загорский весело посмотрел на нее.

— Как вам сказать… Я курю сигары, но достать их в Советской России сейчас довольно трудно, да и стоят они баснословных денег. Так что сейчас, пожалуй, я не курю. Если я выкурю эту сигару, мне захочется еще и еще. А где я возьму в СССР настоящие кубинские сигары?

Юсупов улыбнулся и сказал, что, если его превосходительство не против, он готов подарить ему ящик отменных сигар. Даже два ящика, три — сколько тот пожелает.

— Это было бы прекрасно, — сказал Нестор Васильевич и глаза его мечтательно затуманились. — Но, боюсь, советская таможня не пропустит меня с ящиком сигар на родину.

— Так останьтесь, — сказал князь, — что вас гонит назад?

Загорский поднял на него глаза и несколько секунд смотрел удивленно, как будто и сам не мог понять: а действительно, что гонит? Потом повернулся к Ганцзалину.

— Как вышло, что ты так вовремя объявился во Франции?

Китаец пожал плечами. Он выполнил задание хозяина и решил, что больше ему в России делать нечего. Пошел к Бокию, попросил переправить его к Загорскому. Тот выправил ему паспорт и отправил за границу. В советском представительстве Ганцзалин узнал, что хозяин живет у князя Юсупова, и без всяких проволочек двинул сюда.

— И успел как раз вовремя, — кивнул Загорский.

— Ну, а вы, Нестор Васильевич, как вам удалось вырваться из лап злодея Варенбурга? — Юсупов был явно заинтригован.

Загорский отвечал, что ему, как ни странно, помог их заклятый друг махараджа.

— Помните иголку с богиней Кали, которую я нашел у вас в пиджаке после его визита?

Князь поежился: брр, жуткий амулет! Нестор Васильевич заметил, что он в амулеты не очень-то верит, зато имеет некоторое представление о химии. Существуют природные яды, подавляющие волю человека. Сопоставив то, что он знал о махарадже и его странном интересе к Юсупову, Загорский предположил, что именно таким ядом смазана иголка. Времени проводить анализ у него не было. Но, оказавшись в безвыходном положении, он вспомнил про сомнительный презент махараджи. И исхитрился воткнуть иголку в своего охранника так, что та постоянно слегка царапала ему кожу. Тот почесывал спину, чем только усиливал действие яда. Очень скоро воля его была подавлена, и Загорский смог выйти из своей темницы. Он знал, что Варенбург пошлет команду убийц к князю, и потому, вырвавшись из лап полковника, сразу же отправился к Юсуповым домой. И тоже, как и Ганцзалин, успел вовремя.

Тут князь вспомнил про убийц, которые лежали в его кабинете, спеленутые, под присмотром бдительного Буля.

— Что же мы будем делать с бандитами Варенбурга? — спросил он озабоченно. — Вероятно, придется сдать их полиции?

Загорский отвечал, что он бы с этим не торопился. У Варенбурга бандитов много, сдашь одних — появятся другие. Однако Варенбург — человек великого князя Кирилла. Судя по всему, Кирилл не знает, что вытворяют его приближенные — во всяком случае, знает не все. Стоило бы предъявить ему эту публику и рассказать всю историю с воровством шедевров и убийствами невинных людей. И только после этого дать делу законный ход. Таким образом, у князя будет время откреститься от грабителей и убийц. Учитывая, что великий князь Кирилл — в каком-то смысле лицо русской эмиграции, лишний скандал не выгоден ни ему, ни самой эмиграции. Таким образом, поставки из России в Европу будут сорваны. Понятно, что большевики сделают еще попытку, но в ближайшие годы найти нового партнера им будет нелегко.

— Кто же курировал торговлю со стороны СССР? — спросила Ирина.

— Некий Георгий Пятаков, лицо вполне официальное, — отвечал Загорский. — Делал ли он это по собственному разумению или с разрешения вышестоящих лиц — это еще предстоит выяснить. Впрочем, это меня уже не касается. Я свое дело сделал, с остальным пусть разбирается Дзержинский…

Заключение. Москва, Кремль

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) Сталину, которого старые большевики до сих пор по привычке звали Кобой, с утра казалось, что сегодняшний день, а именно 20 июля 1926 года, станет какой-то особенной датой. Возможно, в светлом будущем 20 июля будут отмечать как первую ступень на пути к окончательному воцарению товарища Сталина и победы его над главными врагами.

Сегодня это знание — что победа близка, явилось Сталину прямо с утра, при выходе из дома, когда он разглядывал себя в большом трюмо.

Скажем без околичностей, генсек нравился себе. Сильное квадратное лицо горца, загадочная улыбка под пышными усами, брови вразлет, пронизывающий взгляд, опасный и для врагов, и для друзей — тем более, что нет между ними четкой границы: вчерашний друг сегодня может оказаться врагом. И даже оспинки на лице, из-за которых враги звали его рябой курицей, тоже нравились Кобе: они делали лицо страшнее и значительнее.

Одно огорчало Сталина — сохнущая левая рука. Ее приходилось прятать, подчеркнуто жестикулируя правой, в которой для значительности придумал он держать трубку. Впрочем, рука ничего не значила. Даже если отсохнут обе руки, Россией можно управлять и ногами — народ все стерпит. Мысль эта развеселила генсека, и в кабинет свой он вошел в хорошем настроении.

Настроение это сохранялось весь день, и потому, когда после обеда заглянул к нему Поскребышев, он увидел, что патрон чему-то весело улыбается. Можно было подумать, что Сталин читает какую-то веселую книгу: Марка Твена или Джерома К. Джерома. Однако перед Сталиным лежал том сочинений Ленина, а там, по твердому убеждению Поскрёбышева, смеяться было не над чем. Тем не менее Иосиф Виссарионович смеялся и что-то весело подчеркивал в писаниях Ильича. Дождавшись, пока хозяин поднимет на него желтушные хищные глаза, секретарь отрапортовал:

— Дзержинский явился.

Секунду генсек глядел на помощника так, так, как будто это он, Поскребышев, был Дзержинский и вперся в кабинет без приглашения. Но потом желтый огонь в глазах генсека погас, и он кивнул: запускай.

Поскребышев скрылся за дверью, и спустя несколько секунд в кабинет зашел железный, как говорили некоторые, председатель ОГПУ Феликс Эдмундович Дзержинский. Ничего, подумал Сталин, сейчас посмотрим, какой ты железный.

— Добрый день, Иосиф Виссарионович, — проговорил Дзержинский.

Сталин, не вставая, кивнул ему на стул, стоящий рядом с его столом. Дзержинский уселся, смотрел на Сталина выжидательно. Генсек же сидел молча, продолжая что-то подчеркивать в статье «Научная система выжимания пота». Спасибо Ильичу, много написал всякой ерунды, хоть до скончания века можно подчеркивать. А Феликс Эдмундович пусть посидит, помаринуется, понервничает — гордецу это только на пользу пойдет.

Пару минут Дзержинский сидел, молча глядя на генсека. Потом не выдержал.

— Товарищ Сталин, мне сказали, что вы пригласили меня по делу, но не сказали, по какому именно.

Генеральный секретарь поднял на него глаза, смотрел без выражения. Потом разомкнул губы, заговорил.

— Вот вы сказали — «товарищ Сталин», — генсек говорил медленно, с тяжелым грузинским акцентом. — Но мы же с вами оба — старые подпольщики. К тому же вы старше меня на целый год. Что это значит, по-моему? По-моему, это значит, что вы можете звать меня просто Коба, как в старые добрые времена. А я, в свою очередь, буду звать вас просто Феликс Эдмундович. Не возражаете?