АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 18)

И он нырнул в ближайший двор, выстраивая в уме карту дальнейшего преследования. К счастью, рисковали они не многим. Стало ясно, что Ганцзалин уже впился в беглеца мертвой хваткой и теперь скорее умрет, чем отпустит его. Если же дело дойдет до рукопашной, можно было и вовсе не волноваться — как ни ловок и ни силен преступник, с китайцем ему не тягаться.

Весь путь до нужного места занял пару минут, и Нестор Васильевич выскочил на улицу как раз в том месте, где и рассчитывал. По его прикидкам, случиться это должно было прямо перед носом убийцы, и тот оказался бы в тисках — сзади Ганцзалин, впереди Загорский.

Однако улица была пуста. То есть, разумеется, не совсем пуста — по ней торопливо шли редкие прохожие, но ни Ганцзалина, ни преступника не было. Полагая, что мог просчитаться, Нестор Васильевич метнулся в одну сторону, затем в другую — но все было тихо.

Негромко выругавшись, он двинулся туда, откуда должен был прибежать преступник. На случай промаха у них договоренности не было — где теперь искать помощника? Впрочем, минут через пять интуиция вывела Загорского прямо на набережную. Там, возле парапета, стоял Ганцзалин и грустно смотрел на воду.

Нестор Васильевич подошел к нему и поинтересовался, что случилось. Китаец отвечал, что случилось страшное. Беглец внезапно поменял траекторию и ринулся к Неве. Тут он вскочил на парапет и нырнул прямо в воду.

— А ты? — спросил Загорский нетерпеливо. — Почему ты не прыгнул за ним?

Он не прыгнул, потому что Ганцзалин — не самоубийца, отвечал помощник. Всем известно, что вода — это смерть, и нет ничего хуже, чем попасть в ее власть.

— О Господи, — вздохнул Загорский, — как только я мог забыть? Ты же китаец, а все китайцы до смерти боятся воды.

Ганцзалин возразил, что китайцы воды не боятся — они ее пьют, они используют ее для готовки, по праздничным дням они даже моются ей. Но нырять в открытую воду — это чистое безумие, на которое не пойдет ни один нормальный человек. В воде можно утонуть — разве хозяин об этом не слышал?

— Хозяин много о чем слышал, — проворчал Нестор Васильевич, — но клиента ты упустил.

— Зато жизнь сберег, — Ганцзалин по своей вечной привычке за словом в карман не лез.

— Но хотя бы лицо его ты рассмотрел?

Выяснилось, что лицо опять от них ускользнуло, да и не удивительно — если человек все время обращен к тебе тылом, рассмотреть его физиономию мудрено.

Загорский и помощник стояли на набережной, смотрели на стальные, идущие мелкой рябью холодные воды и обменивались невеселыми соображениями. Им чудовищно повезло — убийца, как бывает только в романах, почему-то явился на похороны Лисицкой. Но они этот шанс не использовали: сначала спугнули преступника, а потом и вовсе упустили.

— Почему же он все-таки пришел на похороны? — спросил Ганцзалин. — Может быть, он правда ее любил?

— А почему убил тогда? — вяло парировал Нестор Васильевич, на которого вдруг накатила волна безразличия и даже какого-то отвращения к жизни.

Ганцзалин объяснил, что так оно обычно и бывает. Сначала ты кого-то любишь, потом его убиваешь. Это не всегда бывает в одно мгновение, некоторые люди убивают любимых годами, десятилетиями, всю жизнь. Как там гласит русская пословица: «Кого люблю — того убью?»

Хозяин отвечал, что к этому случаю больше подходят басня про попа и собаку.

— Что за басня? — заинтересовался Ганцзалин.

— У попа была собака — он ее любил, — невесело проговорил Нестор Васильевич. — Она съела кусок мяса — он ее убил.

Помощник задумался. Мораль ясна, не ясно одно — какое именно мясо съела Лисицкая? Не съела, отвечал Загорский, но поставила под угрозу мясо контрабандистов, точнее сказать, все их преступное предприятие. Они каким-то образом узнали, что Светлана проникла в суть их аферы, и решила обратиться к Загорскому. Как именно узнали? Если убийца был действительно близок с ней, она могла просто проговориться ему.

— Могла, — согласился Ганцзалин, — женщины не умеют хранить тайны.

Нестор Васильевич не согласился. Женщины отлично хранят тайны, но только если эти тайны касаются лично их. Впрочем, обобщения тут не годятся: сколько женщин, столько и манер поведения. Это же правило касается и всех остальных. Никогда нельзя делать слишком широкие обобщения.

Тут уже пришла пора возражать Ганцзалину.

— Обобщать можно, — сказал он, — если дело касается тела. Например, у всех женщин есть грудь, и они слабее мужчин.

— Ну да, — хмыкнул Загорский. — А у всех китайцев желтая кожа, черные волосы и узкие глаза.

Помощник обиделся: у китайцев глаза не узкие. Волосы черные, кожа желтая, а глаза — совсем не узкие. Это у корейцев узкие глаза, у японцев, у вьетнамцев, а у китайцев — нет.

— Какие же глаза у китайцев? — заинтересовался Нестор Васильевич.

— Нормальные, — твердо отвечал Ганцзалин. — Такие, как надо.

Тут он прочел небольшую лекцию, как отличить китайские глаза от глаз других азиатов. Лекцию эту Загорский назвал антинаучной и посоветовал помощнику обратиться к трудам ученых-антропологов, ну, хотя бы Деникера или Штраца, а не ставить мир с ног на голову только потому, что ему не нравится сравнение китайцев с другими монголоидами.

— И вообще, — сказал Нестор Васильевич, — хватит морочить мне голову. У нас есть проблемы поважнее разреза китайских глаз. Нужно во что бы то ни стало поймать загадочного убийцу. Не думаю, что именно он является организатором — уж больно ловок и развит физически, таких обычно берут, чтобы заметать следы. Но он может вывести нас на подлинного вдохновителя всего дела.

— И как же мы до него доберемся?

— Очень просто, — отвечал Нестор Васильевич. — Надеюсь, мы изрядно напугали убийцу. Вероятно, он и его хозяин запаниковали. Они понимают, что мы на этом не остановимся и продолжим расследование. Тебе не показалось, что Легран чего-то не договаривает?

Ганцзалин признался, что показалось.

— Может быть, он знает обо всей этой истории больше, чем говорит, — заметил Нестор Васильевич.

— Можно побеседовать с ним еще раз, — голос помощника звучал угрожающе.

— Ни в коем случае. Надо лишь сделать вид, что мы хотим его допросить. Если он хоть что-нибудь знает, это встревожит преступников, они захотят заткнуть ему рот. В этот момент мы и возьмем их с поличным.

— То есть будем ловить на живца? — спросил Ганцзалин.

— Будем ловить на живца, — согласился Загорский.

— А если он все-таки уехал? По вашему совету?

Нестор Васильевич нахмурился.

— Когда выяснится, что он все-таки уехал, тогда и будем решать, что делать дальше. А пока — в институт, за адресом.

Глава седьмая. Как в детективном романе

Секретарша в учебной части смотрела на них с легким ужасом.

— Вы уже брали адрес Коржикова, — пролепетала она.

— И что дальше? — несколько свысока спросил Нестор Васильевич.

— Дальше он умер…

Загорский пожал плечами. Мало ли кто от чего умер. Если бы умирали все, чей адрес он знает, половина Ленинграда, не меньше, давно лежала бы на кладбище.

— Я не знаю, — секретарша все еще колебалась. — Вам, наверное, надо получить разрешение Эдуарда Эдуардовича…

Загорский отвечал, что Эссен уже дал все возможные и невозможные разрешения и барышня это прекрасно знает. Впрочем, если она хочет лишний раз оторвать начальство от важных дел и вызвать его законный гнев — то, конечно, пускай идет и получает разрешение.

Барышня не выдержала такого напора, открыла гроссбух и продиктовала:

— Сергей Легран, Восстания, 19. Это дом Бадаева.

Долговязый студент с конопатой физиономией, который отирался в учебной части неподалеку от них, неожиданно хмыкнул и сказал:

— Легран давно на Восстания не живет.

— А где он живет? — повернулся к нему Нестор Васильевич.

— А вам зачем?

— По делу, — строго отвечал Загорский.

Студент посмотрел на него с усмешкой и вышел вон.

— Это кто? — спросил Нестор Васильевич у секретарши.

Та пожала плечами: учащийся, наверное, она его что-то не припоминает. Нестор Васильевич с помощником переглянулись и тоже вышли в коридор. Конопатый стоял метрах в пяти, сунув в руки в карманы и привалившись спиной к грубо оштукатуренной стене. На сером фоне пестрая перепачканная блуза смотрелась неожиданно игриво.

— Итак? — сказал Нестор Васильевич, подходя к нему почти вплотную.

— Три рубля, — конопатый глядел на него прозрачными глазами старого служителя муз.

Ганцзалин крякнул: многовато.

— Тогда пять, — нахально отвечал студиозус.

Китаец нахмурился, но Загорский даже бровью не повел.