АНОНИМYС – Дело Черных дервишей (страница 26)

– Каким же образом на пути могут мне понадобиться знания о том, как, например, убивать людей? – спрашивала она.

– Придет время – узнаешь, – коротко отвечал он ей.

Джамиля поднялась с земли и бесшумно двинулась в сторону двери. Теперь, когда руки и ноги у нее свободны, она так просто не уступит. И когда придут бандиты, чтобы вести ее на расстрел, она даст им бой, и в бою этом у нее, безоружной, будет не меньше шансов, чем у них, вооруженных. Однако лучше не ждать рассвета, лучше все-таки заманить часового и вырваться сейчас.

– Эй, – негромко крикнула она, – эй, джигит!

Снаружи раздался какой-то странный шорох, однако ответа не было.

– Эй, – она повысила голос, – слышишь меня, нет?

Снаружи заныла щеколда – видимо, часовой пытался открыть хлев. Джамиля встала рядом с дверью, готовая нанести сокрушительный удар. Дверь скрипнула и распахнулась, на пороге возник темный силуэт. Быстрый шаг с разворотом – рука Джамили скользнула в горло врагу, чтобы нанести сокрушительный удар, но тот с необыкновенным проворством перехватил эту руку.

– Тише, – прошептал он, – это я.

– Муршид? – изумилась Джамиля.

На пороге стоял ее учитель, бессмертный наставник Хидр.

Глава одиннадцатая. Слабости непобедимого

Накануне состязаний Загорский с Ганцзалином тренировали туйшоу на краю обрыва. Нестор Васильевич неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд.

– За нами следят, – сказал он, не отрывая рук от помощника, – и следят очень внимательно.

– Конкуренты? – спросил Ганцзалин, бросая в сторону рощи взгляд, который постороннему наблюдателю показался бы рассеянным, а на самом деле был весьма зорким.

Загорский покачал головой: едва ли. Похоже, это женщина, к тому же не одна.

– Ну да, – сказал Ганцзалин саркастически, – у вас вечные проблемы с женщинами.

Нестор Васильевич удивился – какие это еще у него проблемы с женщинами?

– Обычные, – отвечал помощник. – Женщины вас преследуют. Даже Джамиле – и той вы, кажется, понравились…

Продолжая разговаривать, они не прекращали парную работу и незаметно, шаг за шагом, перемещались в сторону рощицы. В конце концов, оказались с ней совсем рядом и тут вдруг расцепили руки и окружили горный можжевельник. Из зарослей на них испуганно таращились две узбекских девчушки, одна на вид лет четырнадцати, другой – немногим больше двадцати. У младшей волосы был заплетены в косички и прикрыты сверху тюбетейкой, у старшей их скрывала белая чадра. Младшая смотрела на них с испугом, старшая – с любопытством.

– Две сестры, – прорычал Ганцзалин. – Чур, я съем ту, которая помладше.

Глазенки младшей вспыхнули ужасом, но старшая только заливисто рассмеялась.

– Какой вы смешной аксакал, – заливалась она, – у нас тут не принято есть детей.

– А что у вас принято? – спросил Загорский, улыбаясь.

Старшая девушка остановила на нем долгий взгляд, потом улыбнулась так же лучезарно, как и Загорский, и отвечала:

– Не скажу. Догадайтесь сами!

С этими словами она шлепнула младшую, и та стремглав помчалась к аулу.

– Как тебя звать? – спросил Нестор Васильевич у старшей.

– Нуруддин, – отвечала та и, смеясь, отвернула лицо в сторону.

– А меня звать Ор… – Загорский запнулся, забыв на миг, что он – британский гордец, но тут же и спохватился. – О, как это говорить по-вашему, когда английский, как перевести, совсем не знай…

– Твоя есть Митчелл, – пришел ему на помощь помощник.

– О да, есть, есть, очень есть. Митчелл Джек есть моя, – подтвердил Загорский, разглядывая смеющуюся девчонку. – А его есть Ган, его есть китаец.

– Китайцев видели, – сказала Нуруддин, – Китай здесь рядом. Правда, и англичан тоже видели.

Загорский заинтересовался: откуда? Нуруддин отвечала, что при басмачах советниками часто состояли британцы.

– И много здесь есть басмач? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

– Много есть, мало тоже есть, – отвечала девушка.

Загорский удивился – как это понимать? Понимать это следовало так, что до сих пор в горах и долинах оставались еще как крупные бандитские соединения, так и совсем мелкие отряды. Советская власть, конечно, с ними борется, но побороть их непросто – чуть чего, спрятали оружие и рассыпались по аулам. Поди пойми, кто тут басмач, а кто обычный дехканин.

Нестор Васильевич осторожно забросил удочку, сказав, что басмачей тоже можно понять – они борются за свою родину и за свою религию. Нуруддин уперла руки в боки и заявила, что ни за какую родину они не борются, а религия у них одна – деньги и драгоценности.

– О, это у всех такая религия, – вздохнул Загорский.

– И у вас тоже? – спросила девушка. – Вы тоже верите только в деньги?

Загорский с некоторым сожалением отвечал, что он выродок рода человеческого. Он ученый, и единственное, что его по-настоящему интересует, так это приемы разных видов борьбы. Он собирает их по всему свету, потом надеется издать многотомную энциклопедию «Боевые искусства народов мира».

– А вот это, что вы с ним делали, – Нуруддин кивнула на Ганцзалина, – это какая борьба?

Загорский объяснил, что это такой вид китайской борьбы, называется Кулак великого предела, по китайски – тайцзи́-цюáнь. Вообще-то в Китае много видов борьбы, некоторые известны уже как минимум полтора тысячелетия. Тайцзицюань по сравнению с ними – довольно молодая борьба, но очень изощренная и сложная.

– Сколько же ее надо тренировать, чтобы стать большим пехлеваном? – спросила девушка.

Загорский пожал плечами. Смотря как тренировать. Если усердно, то основы постигнешь года за три и сможешь уже защитить себя. Лет десять-пятнадцать нужно, чтобы достигнуть мастерства. Ну, а совершенствоваться можно всю жизнь.

– И сколько же вы совершенствуетесь? – спросила девушка.

Но англичанину этот вопрос почему-то не понравился, и он неожиданно сменил тему. Лэтс, сказал, дроп зэ сáбджэкт[31]. Ты ведь не из этого аула? Сестру твою я раньше видел, а тебя – нет.

Девушка кивнула – сюда она в гости приехала, к тете. А тут уже, оказывается, несколько дней весь аул гудит: невесть откуда явился великий иностранный пехлеван, всех побеждает, сам старый Достон-Палван ему поклонился, вот до чего великий этот богатырь. И очень, говорят, надменный. Сказал, что у нас тут нет настоящих борцов, что он любого на ладонь положит и другой прихлопнет.

– Я не есть так говорить, – воспротивился Загорский. – Но я правда не вижу тут сильных бойцов. Может быть, курэш – молодая борьба и не успела еще стать хорошо. Потому и борцы ваши такие слабые. Мне обещали, что приедут лучше.

– Может, и приедут, – Нуруддин улыбнулась. – А вы ждите, теперь уже недолго осталось.

И, сверкнув напоследок белозубой улыбкой, она побежала через рощу прочь. Загорский озабоченно посмотрел ей вслед, потом повернулся к Ганцзалину.

– Что скажешь, друг мой?

– Красивая девушка, – признал Ганцзалин.

Но Загорский, похоже, думал о другом.

– Необычная девушка, – сказал он. – И очень любознательная. Хотя, в сущности, все девушки в ее возрасте очень любопытны. Но в этой есть нечто такое, чего нет в обычных барышнях ее лет.

– Это хорошо или плохо? – спросил Ганцзалин.

– Пока не знаю, – отвечал Загорский задумчиво.

Вечером, когда на аул спустилась тьма, а в небесах зажглись звезды, в дом Достон-Палвана осторожно постучали. Жена учителя, матушка Лобархóн, открывшая дверь, на миг отступила в нерешительности, увидев на пороге крепкого человека в чапане, лисьем треухе и остроносых сапогах. Из-под чапана выглядывала шитая золотом белая рубаха. Лица в темноте было не разглядеть, угадывалась только короткая борода.

– Кто здесь? – строго спросила старуха, не решаясь захлопнуть дверь, но и боясь впустить незнакомца.

– Не пугайтесь, матушка, – отвечал гость, кланяясь, – это я, Кадыр-Палван.

– Кадыр-Палван? – удивилась хозяйка. – Что ты здесь делаешь, почему так поздно?

– Только что приехал в ваш аул, – отвечал тот, – хочу засвидетельствовать свое почтение учителю. Он не спит еще?

Матушка Лобархон колебалась. Кажется, Кадыр-Палван стал врагом советской власти и воюет с большевиками. А они мирные дехкане, живут тихо, против властей не бунтуют, зачем им неприятности?

– Нет, я с властями не воюю, – вежливо отвечал Кадыр-Палван, – это злые люди на меня наговаривают. Пýстите, матушка?

Тут старуха Лобархон почуяла в голосе курбаши явственное нетерпение и поняла, что если не пустить его добром, он войдет без разрешения.

– Ты один? – спросила она строго, тот кивнул. – Ладно, заходи.