АНОНИМYС – Бедная Лиза (страница 47)
– И что это может значить? – вид у помощника был озадаченный.
– Сложно сказать, – отвечал действительный статский советник. – Мне, правда, пришло в голову одно объяснение, но назвать его научным или хоть в какой-то мере солидным не поворачивается язык. Ты помнишь, конечно, буддийскую теорию о существовании трех миров?
Ганцзалин слегка покривил физиономию: это, видимо, должно было означать, что он, конечно, помнит, но только в самых общих чертах.
– Первый мир называется кама дхату, мир желаний или страстей, – продолжал Загорский. – К этому миру относятся практически все виды известных нам живых существ, они погружены в свои чувственные переживания и подвержены влиянию демона Мары. Второй мир – рупа дхату, или мир форм, в нем обитают небожители. И третий мир – арупа дхату, мир неформ, в котором разворачивается сознание высоких йогинов, будд и бодхисаттв. В мире арупы есть восемь уровней созерцания. На каждом из этих уровней сознание разворачивается по-своему. Но для нас важно, что достигший одного из этих уровней может создавать собственную вселенную, в которой он является абсолютом, и где все ему подвластно. У меня есть подозрение, что, занявшись этим делом, мы каким-то боком задели чужую вселенную, которую создает мощный, но хаотический разум. Отсюда и странности окружающих нас обстоятельств…
– Вы думаете, какой-то бодхисаттва решил ставить нам палки в колеса? – усмехнулся Ганцзалин.
Нестор Васильевич покачал головой. Разумеется, он так не думает. Однако в мир неформ ведут разные дороги, так что теоретически туда могут проникнуть не только высокие существа, но и безумцы. Правда, они проникают туда, если можно так выразиться, через черный ход – не развив сознание, а отключив его. Несмотря на это, они способны не только создавать свои миры, но и распространять вовне присущий этим мирам хаос.
– И вы верите в эту антинаучную теорию? – в голосе китайца звучал явный скепсис.
– Конечно же, нет, – улыбнулся Загорский. – Однако позволь, я расскажу тебе одну притчу. Жила в Манчестере старая леди, которая никогда не была в Индии, не видела своими глазами тигров, и потому не верила в их существование, и даже называла их мифическими животными. Но однажды в Манчестер приехал передвижной зверинец. И надо же такому случиться, что из зверинца сбежал тигр – как раз в тот момент, когда старая леди прогуливалась по набережной. Все, кто увидел зверя, стали разбегаться в разные стороны, крича: «тигр, тигр!» Одна только старая леди никуда не побежала, поскольку не верила в существование тигров. Конец этой истории печален: тигр растерзал старушку, хотя она до последнего не верила в его существование. Понимаешь, о чем я?
И Нестор Васильевич с усмешкой поглядел на Ганцзалина.
– Понимаю, – кивнул тот. – Вот только что теперь делать нам? Бросить расследование, чтобы нас не съел тигр, в которого мы не верим?
Действительный статский советник молчал, как почудилось Ганцзалину, необыкновенно долго.
– Нет, – наконец проговорил он, – расследование мы не бросим. Просто будем очень и очень осторожными.
Глава двенадцатая
Две души в одном теле
Тяжким бронзовым шагом Декоратор шел по улицам родной Фиренци, которую иностранцы, коверкая божественный итальянский язык, зачем-то зовут Флоренцией. Впрочем, что взять с иностранцев, слезших с деревьев в то самое время, когда божественная италийская культура уже достигла своих высот? Пусть говорят, что хотят, пусть скачут по веткам, как их недавние предки – все равно, нет им ни веры, ни снисхождения.
Больше двух лет прошло с той достославной даты, когда он, рискуя не только своей жизнью, но и куда более важными вещами, похитил «Мону Лизу» из Лувра и спрятал ее от всевидящих глаз французской полиции. Два года он влачил жалкое, не подобающее гению существование на третьем этаже большого дома в самом сердце Парижа, на острове Ситэ.
Однако Бог хранил его, и дух Леонардо, витавший над картиной, отводил от него все угрозы, и вот, наконец, когда шум вокруг похищения утих, господин Декоратор перевез картину на родину, во Флоренцию. Это были нелегкие годы, годы ожидания чуда, которое заставляло себя ждать – однако он не изверился ни на минуту, он лишь искал способ, который сделает чудо возможным. И вот способ этот был найден: ему предстояло пролить кровь, и не чью-нибудь, а кровь священника.
У господина Декоратора имелся на примете подходящий для такого дела кандидат. Его звали отец Луиджи, это был сорокалетний настоятель небольшой церкви Сан-Франческо-ди-Паола, человек тихий, добрый и, по мнению всех его прихожан, поведения самого праведного. Если и существовал у них в городе подлинный последователь евангельского учения, так это непременно должен был быть отец Луиджи и никто иной. Бородатый, словно ветхозаветный патриарх, с кроткими голубыми глазами, он служил в храме так искренне, с такой нежностью, как будто это не он был раб Божий, а, напротив, сам Бог был его ребенком, которого следовало беречь от всяческого зла и враждебности со стороны человечества. Единственный же способ спасения, который знал отец Луиджи, была доброта.
– Доброта, сын мой, доброта и человеколюбие спасут род человеческий, – говорил он, выслушивая раз в месяц лукавую исповедь Декоратора и отпуская ему грехи.
Чего ради, спросите вы, чего ради было убивать такого человека? Именно потому, что он был такой, ответил бы Декоратор, именно поэтому и ни почему больше. Только чистая кровь обещала успех всего предприятия, а чистая кровь была немыслима без чистой души. И вот эта-то чистая душа была назначена к жертвоприношению, которое собирался нынче исполнить господин Декоратор.
Обряд он назначил на пятницу. Это казалось символичным – священник должен умереть в один день с Христом. Пройдет страстная пятница, святая суббота, а в воскресенье дух Леонардо воскреснет, и Великое делание будет завершено.
Декоратор выбрал для убийства утро, когда, по его расчетам, в церкви не было никого, кроме самого отца Луиджи. Когда убийца вошел в узкий высокий храм с длинными деревянными скамьями по обе стороны, священник молился перед фреской Мадонны дель Парто, которая была достопримечательностью их церкви и которую он особенно любил.
Целиком уйдя в молитву, отец Луиджи не видел никого и ничего вокруг не слышал. Сейчас можно выстрелить из пистолета у него над ухом – и он все равно не заметит. Так же, ничего не заметив, и не успев ничего понять, перейдет он в лучший мир. Декоратор ощутил, что ему со всей очевидностью помогает бог, а, точнее, создатель тех темных пространств, откуда исходят неупокоенные души и воскресают вопреки всем известным законам и установлениям.
Легчайшей драконьей поступью он двинулся к священнику. В широком рукаве его темной блузы прятался острый длинный нож. Со стороны увидеть этот нож было невозможно, так что если бы даже в церкви появился сейчас кто-то посторонний, кто-то, кроме их двоих, он ничего не заметил бы и ничего не понял, пока нож не вонзился бы в сердце отца Луиджи.
Декоратор встал позади священника, нож из рукава змеей скользнул ему в ладонь. Секунду он медлил, но тут спина отца Луиджи дрогнула. Пора было нанести удар. Но неожиданно для себя Декоратор не смог даже поднять руку с ножом: убить человека оказалось не так просто, как он думал. И вот сейчас он стоял, не в силах шевельнуться, еще пара мгновений – и отец Луиджи обернется, и все дело будет сорвано.
«Бей! – вдруг страшно закричал визгливый голос внутри него, – убей его, убей!»
Вздрогнув, он все-таки поднял руку и, не помня себя, занес клинок над отцом Луиджи…
– Погляди, Ганцзалин, какая интересная фреска, – негромкий голос, раздавшийся за спиной Декоратора, грянул сильнее иерихонских труб.
Вздрогнув, он обернулся и увидел за своей спиной странную парочку. Высокий седоволосый господин с черными бровями, в темно-коричневом сюртуке и такой же шляпе, которую, впрочем, он сейчас снял и держал в руках, и рядом с ним – азиат со зверской прищуренной рожей в светло-зеленом костюме. К счастью, они не смотрели на господина Декоратора, но лишь на фреску, и он быстро спрятал клинок в рукаве.
Седовласый говорил по-французски, и Декоратор понимал все, что тот говорит, все до единого слова. Отец Луиджи, очевидно, французского не знал, так что, повернувшись на голос, лишь благосклонно взирал на говорливого иностранца.
– Создал ее Таддео Гадди, называется она «Мадонна дель Парто», – продолжал между тем иноземец уверенно, словно завзятый чичероне. – Перевести это название, исходя из нашей традиции, не так-то просто: беременная Мадонна, Мадонна на сносях, Мадонна в ожидании – все будет звучать не совсем корректно. К счастью, в точном переводе нет необходимости, достаточно бросить взгляд на сам образ – и все становится ясно без объяснений. К слову сказать, у этой фрески любопытная история. Она не всегда была в этом храме, ее переместили сюда в 1785 году из церкви Сан-Пьер Маджоре…
Услышав из уст иностранца название фрески и имя ее создателя, отец Луиджи удовлетворенно кивнул и направился к алтарю. Декоратор, уже успевший прийти в себя, лишь мысленно выбранился. Проклятье, такой был удобный момент! Если бы не эти два дуралея, священник уже лежал бы на полу с ножом в спине, а он омывал бы руки в его крови. Впрочем, может быть, они сейчас уйдут, и он тогда вернется к своему блестящему плану. Конечно, второго такого шанса ему не подвернется, придется действовать грубее и прямолинейнее, в лоб, но главное – результат, все остальное – детали. Что ж, он подождет, время еще есть, главное, чтобы незваные гости убрались отсюда поскорее. Но как это сделать? Может быть, попробовать их выпроводить?