АНОНИМYС – Бедная Лиза (страница 21)

– Я поражен твоей проницательностью, – сказал он сухо, – однако советую все твои догадки оставить при себе.

При этих словах китаец скорчил рожу, точное значение которой, вероятно, затруднился бы определить даже он сам. Нестор Васильевич бросил взгляд по сторонам и заметил стоящую неподалеку пустую деревянную скамейку с выгнутыми ножками.

– Сядь там и жди меня, – велел он. – Я недолго. И вот еще что. Пока я буду отсутствовать, будь любезен, не затевай шуры-муры с барышнями.

– А с замужними дамами можно? – с надеждой спросил помощник.

Господин поглядел на него укоризненно. Благородный муж не ведет себя, как мартовский кот. Благородный муж следует ритуалу-ли и воспитывает волю.

С этими словами он решительно двинулся к трехэтажному дому в бордовых тонах.

– Этот ваш благородный муж просто дурак, – пробурчал вслед ему Ганцзалин, но так тихо, что Загорский ничего не услышал.

Тут следует сказать, что грядущая встреча изрядно волновала действительного статского советника. И что бы там ни говорил Ганцзалин, для этого были некоторые основания. Загорский еще не знал, какую выберет тактику для встречи с той, с которой не виделся… сколько же лет он с ней не виделся? Неважно, достаточно давно, чтобы сейчас волноваться, как мальчишка.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, постоял несколько секунд перед монументальной дубовой дверью, не решаясь покрутить ручку звонка. Он почти желал, чтобы ее не оказалось дома, но знал, что она ждет его – еще вчера вечером он отбил ей телеграмму. Чего он так волнуется, они ведь, в сущности, почти чужие люди? Почти, если не считать одной малости…

Он так и не позвонил, она открыла сама, первая. Синие, как небо, смеющиеся глаза, каштановые, почти золотые под солнцем волосы, алые губы, маленький, чуть курносый нос. Воплощенное очарование: если бы лисы-оборотни существовали на самом деле, наверное, такой облик они бы принимали, чтобы соблазнять сынов человеческих.

– Ну, наконец-то, – сказала она лукаво, – блудный муж все-таки явился к жене, за долгие годы его отсутствия проплакавшей все глаза!

– Здравствуй, Ёсико́, – сказал он, и только тут сообразил, что явился, как деревенщина, с пустыми руками – ни букета роз, ни даже бутылки вина. А этот мерзавец Ганцзалин, который все, конечно, знал, даже не подсказал ему!

– Разумеется, я бы обиделась, – сказала она, словно все мысли его были написаны у него на лице. – Обиделась бы, если бы не знала тебя столько лет. Но ничего, в конце концов, я ведь эмансипэ, так что все подготовила сама – и цветы, и вино.

– Это необязательно, у нас ведь деловая встреча, – сорвалось у него с губ, и он тут же мысленно выругал себя: да что с ним творится такое, в самом-то деле?

Они говорили по-французски – за двадцать лет он так и не удосужился всерьез заняться японским, а она не выучила русский. Может быть, это было и хорошо: французский с его легкостью позволял не относиться к делу слишком уж серьезно, он позволял не разговаривать, а щебетать.

Под ее слегка насмешливым взглядом он, наконец, переступил порог.

– Очаровательная квартира, – сказал он, не успев даже толком оглядеться.

Квартира, действительно, была очаровательной, но разве что на азиатский вкус. Японские пейзажи по стенам, ниша-токонома́, мягкие татами на полу – европеец тут должен был чувствовать себя скорее неуютно.

– Скучаешь по Японии? – кажется, сегодня действительный статский советник бил рекорды бестактности и неуклюжести. В самом деле, ему-то какое дело до того, скучает она по родине или нет? В Японии она считала себя европеянкой, а в Европе, судя по всему, проснулась ее японская половина. Как бы там ни было, это все – исключительно ее личное дело.

– Скучаю ли я по Японии? – удивилась Ёсико. Потом оглянулась назад и засмеялась. – Понимаю, тебя смутила гостиная. Но ты просто не видел моего будуара, это прибежище настоящей француженки. Если хочешь, покажу.

– Спасибо, может быть, позже, – смущенно пробормотал он.

– Ну, конечно, позже, дело – прежде всего, – согласилась она.

Она принесла низкий столик, поставила его на татами. Спустя несколько мгновений на столике уже стояла бутылка вина, фрукты в вазе и легчайшие, как воздух, облачные меренги. Они опустились на татами, она – изящно, он – несколько неуклюже, не так от отсутствия практики, как от смущения, которое его никак не оставляло. Да что же это, такое, в самом-то деле, рассердился он наконец. Конечно, Ёсико – внучка горного отшельника-ямабуси, и владеет кое-какими тайными методами, но методы ее на него не действуют.

«Ты уверен? – глубоким баритоном спросил его невесть откуда взявшийся внутренний голос. – Что означает весь этот ваш брак с Ёсико, если не хитрое и вполне удавшееся колдовство? Ни одна женщина ни до, ни после так и не смогла стать твоей женой, а у нее это вышло так легко и естественно, как будто это было назначено самой судьбой».

«Это ничего не значит, – отвечал он нахальному баритону, – наш брак – фиктивный».

«Однако документы о браке вполне настоящие, – возразил баритон. – Да и сейчас ты приехал к ней, как к законной супруге, чтобы устроить кое-какие общие дела».

И в самом деле, Ёсико была его законной женой. Они не виделись много лет, но, как и положено благонамеренным супругам, разлученным прихотью капризной судьбы, состояли в приличествующей переписке. Она поздравляла его с днем ангела, он ее – с днем рождения: дело в том, что Ёсико своего ангела не имела, так как не была крещена и вообще, кажется, не исповедовала ни одну известную религию. От нее к нему приходили рождественские открытки, от него к ней – поздравления с о-сёгацу, японским Новым годом. И оба исправно слали друг другу поздравления с днем бракосочетания.

«Мой любезный супруг», – начинала она свои к нему письма. «Любезнейшая моя супруга…» – неизменно отвечал он ей на это. Любой посторонний человек, попади ему в руки их переписка, непременно решил бы, что перед ним что-то вроде гоголевских старосветских помещиков, эдакие русско-японские Филемон и Бавкида. Впрочем, при ближайшем рассмотрении стало бы ясно, что дело обстоит далеко не так ясно: в простодушных на вид письмах Ёсико сквозила тонкая насмешка, которая немного ранила Нестора Васильевича, но которую он ухитрялся обходить с деликатностью истинного джентльмена.

Поскольку, как уже говорилось, Ёсико была его законной супругой, все эти годы он неизменно помогал ей с деньгами. Впрочем, «помогал» – не совсем то слово, строго говоря, он ее содержал. И это было не самым легким делом, поскольку жизнь в Париже молодой красивой женщины, безусловно, требует трат. Впрочем, Загорский никогда не ставил ей это лыко в строку: он отлично помнил, что в далеком 1891 году, когда они только познакомились, Ёсико спасла его от смерти. Он, впрочем, тоже потом ее спас – вытащил из лап тиранического и жестокого деда, но она тогда ради него рисковала всем, даже самой жизнью. И что в таких обстоятельствах могут значить деньги? Ровным счетом ничего.

В сущности, она и Ганцзалин были двумя самыми близкими ему людьми на всем белом свете. Загорский, конечно, этого ей не говорил, но она, вероятно, и сама догадывалась.

Тут он очнулся от несвоевременных мыслей и несколько смущенно посмотрел на Ёсико, которая улыбалась так, как будто слышала весь его внутренний монолог.

– Предлагаю выпить, – и он твердой рукой откупорил бутылку шампанского.

– Ты ведь помнишь, что шампанское – напиток любви? – спросила она, подставляя ему свой бокал. – Или, может быть, ты хочешь саке?

– К черту саке, – сказал он, наполняя сначала ее бокал, потом свой. – Выпьем за встречу!

Они чокнулись на русский манер и выпили. Ёсико засмеялась.

– Шампанское кружит голову, – сказала она лукаво.

– В таком случае, пожалуй, повторим, – проговорил он решительно и снова взялся за бутылку.

Она сказала, что он становится алкоголиком. Загорский отвечал, что в его возрасте это уже не страшно. Она удивилась – какой еще возраст? Настоящий мужчина, как известно, существо без возраста. Это на женщину каждый год ложится, словно каменная плита. А Загорскому не дашь и шестидесяти.

– Мне и нет шестидесяти, – сказал он с легкой обидой.

Она засмеялась, запрокинув голову, и Нестор Васильевич сразу вспомнил, какая ему досталась жена – лукавая насмешница, не щадящая никого и ничего. Ее бокал был еще полон, поэтому он налил себе и выпил. Три бокала шампанского – не о чем и говорить в обычное время. Но сегодня и здесь время было явно необычное, вероятно, именно поэтому он захмелел – сильно и быстро. Впрочем, дело, конечно, было не в вине, а в чем-то другом – в белозубой ее улыбке, синих глазах, лисьей магии. Только этим, вероятно, можно объяснить его следующий вопрос, который, находясь в здравом уме, никогда бы не позволил себе ни джентльмен, ни благородный муж.

– Ты все еще одна? – спросил он, слегка откашлявшись.

Она подняла брови: что за вопрос? Неужели он думает, что она ответит ему откровенно? Ей сейчас не хватало только сцен супружеской ревности. А, впрочем, конечно – да, она одна. Ей не по душе узы – пусть даже мимолетные. И Загорского она терпит только потому, что он живет за тысячи километров от нее и появляется на горизонте раз в десять лет.

Тут, наконец, расхрабрившись, он задал ей вопрос, который вертелся у него на языке последние десять лет и который он никак не мог задать – потому хотя бы, что между ними пролегли тысяч верст пути.