АНОНИМYС – Бедная Лиза (страница 20)
– Ай, оставьте, мы с вами не матч на первенство мира играем. Не крал я вашу ладью, а даже если бы и украл – что тогда? Вы думаете, в шахматы играют иначе? Думаете, смог бы Ласкер выиграть у Стейница, если бы не крал у него фигуры? Да никогда! Имейте в виду, эта партия войдет во все учебники! А вам лишь бы шум поднять на ровном месте. И все из-за чего? Из-за того, что не умеете проигрывать, жалко ему ничтожные двадцать франков. Прощайте, мсье, не желаю видеть вашу отвратительную физиономию!
Сказавши так, Патрик поднялся из-за стола, сгреб фигуры в доску, и, бросив на Бертильона уничтожающий взгляд, быстро пошел прочь.
– Жулик, – сказал у Бертильона за спиной все тот же иностранный голос.
– Вы совершено правы, мсье, – отвечал тот, оборачиваясь назад. – Я, кажется, должен вас поблагодарить…
Тут он умолк, потому что увидел нечто совершенно неожиданное. За спиной у старого криминалиста стоял совершенно удивительный субъект. Одет он был в оливковый костюм-двойку, но, разумеется, не в костюме было дело. Все дело было в физиономии субъекта: она была желтая и косая, и неотрывно таращилась на Бертильона.
– Бонжур, мсье, – сказал тот с легким испугом, немного придя в себя.
– Ни хао, – низким голосом отвечал субъект, потом, спохватившись, поправился. – Впрочем, нет, бонжур, конечно. Прошу прощения, но так здороваются у меня на родине.
На лице криминалиста неожиданно заиграла широчайшая улыбка.
– Насколько я могу понять, вы – китаец? – спросил он взволнованно.
Субъект сложил руки перед грудью и слегка поклонился:
– К вашим услугам, мсье…
– Бертильон, – подсказал Бертильон. – Альфонс Бертильон. Можно просто Альфонс.
– А я – господин Ган, – проговорил субъект. – Можно просто Ганцзалин…
Глава пятая
Десять лет разлуки
Нестор Васильевич со своим верным помощником неторопливо шли по рю Дофин. Погода стояла по-летнему теплая, и прогулка была – одно удовольствие.
– Он действительно украл у Бертильона ладью, или это твоих рук дело? – строго спросил действительный статский советник.
– Вы бы видели его хитрую рожу… – начал было Ганцзалин, но господин перебил его.
– Кто украл ладью?! Отвечай, и будь любезен, не юли.
Китаец насупился. Этот Патрик ему сразу не понравился: грубит, жульничает. Если бы Ганцзалин ему не подбросил ладью в карман, он бы сам ее украл, в этом не может быть никаких сомнений.
– Вот если бы он украл, то это было бы целиком и полностью на его совести, – отвечал Загорский сурово. – А раз украл ты, то, выходит, оклеветал ни в чем не повинного человека. Я настоятельно прошу тебя впредь не выделывать ничего подобного.
Помощник пытался сказать, что иначе ему трудно было бы подобраться к Бертильону. Обстоятельства требовали выдумки и ловкости, и он решил, что можно пойти на небольшой подлог.
– Совершенно необязательно становиться мерзавцем, даже если этого требуют обстоятельства, – отчетливо проговорил действительный статский советник. – Надеюсь, моя мысль тебе ясна?
Китаец только хмуро кивнул.
– Отлично. А теперь расскажи, наконец, удалось тебе расколоть Бертильона или нет?
Тут Ганцзалин просветлел лицом и важно поднял палец вверх: не нужно спешить, благородный муж никуда не торопится, но всюду поспевает.
– Вы только посмотрите на этого негодяя, – покачал головой действительный статский советник. – Ему нравится морочить мне голову. Насчет благородного мужа, который никуда не спешит, ты у меня вспомнишь, когда придет время выплачивать тебе жалованье.
Китаец насупился: он цивилизованный человек и не приемлет шантажа. Тем более, когда речь идет о деньгах. Собственно говоря, о чем они толкуют? Господин наверняка уже понял, что разговор с Бертильоном был продуктивным.
– Да, это я понял, но, во-первых, продуктивность продуктивности рознь, во-вторых, я бы хотел знать детали, – отвечал Нестор Васильевич.
Помощник важно покивал: это ему понятно, дьявол, как известно, в деталях. Собственно, с деталей он и хотел начать. Поэтическое описание кафе, коллективный портрет сидящих в нем парижан, набросанный изящными штрихами, благоухание осенней столицы…
– Если ты не уймешься, клянусь Конфуцием, я немедленно отправлю тебя обратно в Россию, – сурово посулил Нестор Васильевич.
– Куда именно? – осведомился Ганцзалин с хитрым видом. – Если, например, к Черному морю…
– Никакого тебе Черного моря, поедешь в Сибирь. Точнее, прямым ходом на Чукотку.
– Ладно, – проговорил помощник с оскорбленным видом, – я вижу, здесь не уважают тысячелетнего наследия Поднебесной…
– Хватит болтать, будь любезен, излагай самую суть!
Тон у Загорского сделался совершенно непререкаемым, и Ганцзалин все-таки вынужден был начать говорить. Из его речи стало ясно, что он воспользовался моментом, который сам же и создал и благополучно вошел в доверие к Бертильону, обожающему все китайское. Разумеется, в Париже есть китайцы и помимо Ганцзалина, но китайцев образованных и при этом еще и говорящих по-французски – кот наплакал. Помощник Загорского представился мастером китайской каллиграфии, чем привел старого криминалиста в настоящий экстаз, потому что тот давно хотел узнать о потаенном, мистическом смысле некоторых китайских иероглифов. С каллиграфии они плавно перешли на изобразительное искусство, а оттуда – на похищение «Джоконды». Тут Бертильон не преминул похвастаться, что он – самый известный французский криминалист, который как раз эту самую «Джоконду» и разыскивает. Подхлестывая старого криминалиста неумеренными комплиментами и хитроумными вопросами, китайцу в конце концов удалось вывести его на разговор об отпечатках пальцев на злосчастном защитном коробе.
В разговоре с Бертильоном Ганцзалин ненароком заметил, что знакомый журналист рассказал ему следующую историю. Якобы отпечатки пальцев преступника, укравшего «Джоконду», попали к какому-то полицейскому детективу и тот заявил, что они не совпадают с отпечатками ни одного из постоянных сотрудников Лувра. При этом – тут Ганцзалин сделал многозначительную паузу – стало известно, что у сотрудников Лувра отпечатки не собирали. После этого отпечатки на коробе и вовсе затерли. Получается, что детектив соврал, и полиция сама делает все, чтобы картина так и не была найдена.
– И как понравилась твоя история нашему достопочтенному эксперту? – полюбопытствовал Загорский.
– Он смутился, – отвечал Ганцзалин.
– Смутился? – удивился Нестор Васильевич. – Ты уверен, что правильно истолковал его настроение? Не испугался, а именно смутился?
Помощник был непреклонен: да, именно смутился. Как будто его застукали за чем-то не совсем приличным.
– Он сказал, что дело тут не во вранье. Просто полицейский, который занимался отпечатками, знал, что дактилоскопия – метод сомнительный и не имеющий твердых научных оснований. Зная это, он не был внимателен к отпечаткам и так вышло, что они затерлись. Чтобы не получить взыскания от начальства, он решил сказать, что отпечатки на коробе не совпали с отпечатками сотрудников музея. Но он не знал, что у сотрудников отпечатки не снимались.
– Вот, значит, какова версия Бертильона, – задумчиво проговорил Загорский. – Что ж, это похоже на правду. Особенно если учесть, что он, действительно, с одной стороны, не верит в дактилоскопию, с другой – ревнует ее к своему бертильонажу. В самом деле, бертильоновские измерения – дело долгое и непростое. К тому же преступник не оставляет на месте преступления свои антропометрические данные, а вот отпечатки пальцев – почти всегда. Если дактилоскопия окажется эффективнее бертильонажа, на что тогда, спрашивается, наш дорогой криминалист потратил всю свою жизнь? В конце концов, Бертильон решил попросту манкировать этой самой дактилоскопией. Для чего и стер отпечатки, а, чтобы его не трогали, заявил, что с отпечатками постоянных сотрудников Лувра они не совпадают, не учтя, что их подвергли только антропометрическим измерениям, но отпечатки пальцев у них так и не сняли.
Китаец, который внимательно слушал господина, согласно кивнул головой. Он тоже считает, что Бертильон – человек болезненно самолюбивый, однако сообщником похитителя он не был и преступлений не совершал.
– А вот тут ты неправ, – неожиданно заметил действительный статский советник. – Судя по тому, что мы знаем, Бертильон все-таки совершил преступление, но преступление это – не уголовное, а должностное. Сознательно или случайно он утерял важнейшую улику, но начальству об этом не сообщил.
– И что мы теперь будем делать? Доложим префекту? – лицо Ганцзалина было неподвижно, как физиономия каменного архата.
После небольшого раздумья Нестор Васильевич покачал головой. Пожалуй, не стоит – в конце концов, он ведь не со зла так поступил, а просто от болезненного самолюбия. Между нами говоря, Бертильон так много сделал для криминалистики, что вполне можно простить ему небольшую шалость с отпечатками пальцев.
Помощник снова кивнул: с Бертильоном все более-менее ясно, но что они будут делать дальше?
– Дальше… – человеку, незнакомому с действительным статским советником, могло показаться, что он на краткий миг смутился, чего, разумеется, никак не могло быть. – Дальше я должен зайти по одному адресу и кое с кем побеседовать.
На лице Ганцзалина загуляла хитрая улыбка. Он, кажется, догадывается, с кем намерен повидаться его превосходительство… Загорский посмотрел на него весьма холодно.