Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 6)

Ее дом стоял в квартале от участка. Не так уж много, чтобы добираться на личном транспорте. Когда Уайтблад свернул на парковку, Бенни с удивлением обнаружила на ней свою машину. Задрожали стекла.

А еще спустя мгновение ее взгляд коснулся черного столпа дыма далеко за полицейской крышей.

Глава 3. Уши, залитые краской

Якко назвал бы этот день очумелым, хотя и ежу было понятно, что день погожий. Ранним утром Букими отжал клетчатую жилетку и обдал ее горячим воздухом из фена. Якко назвал бы это забавно-напрасной тратой электричества. Без Якко сушить вещи получалось не так эффективно.

Ренаи выползла через десять минут: сонная, как и всегда, взъерошенная, как и всегда, болтливая – как и всегда. За ней потянулась вереница вещей «не могущих спать, когда гудит фен». Собственные грехи не мешают им спать, а фен – да. Букими закатывал глаза и делал вид, что они произносят тишину. Так с ними было приятнее иметь дело.

Овечка всегда выходил последним. Он выглядел как фарфоровая куколка с пришитыми к голове перьями и трещиной между носом и ртом. Букими его распорядок не волновал. У Букими было множество других поводов для волнения.

Сегодня был день «икс». День, когда они наконец реализуют коварные планы в своем новом очаровательном составе. Новый состав включал Овечку и его смешного дружка Рофутонина, всех старых членов, кроме Якко (потому что он умер), бесцветную красотку и Окадзаки-сана – единственного человека в их славной компании.

Они назвали себя «Числом смерти». Ну, потому что, когда они только собрались, их было четверо. Поняли, да? Сейчас же… Все согласились, что это звучит круто, так что не важно, что их теперь семеро. Кроме Окадзаки-сана, потому что его мнения никто не спрашивал.

– Что на завтрак? – спросил Букими, когда жилетка стала не такой мокрой. Было бы неудобно, если бы вода оставила разводы на его начищенных ботинках.

– Тебя надо спросить, ты главный, – ответила Ренаи. Она что-то жевала. Она всегда что-то жевала.

– Я же сказал, что ты ответственная по кухне. Почему ты скидываешь на других свои обязанности?

Ренаи пожала плечами:

– Потому что они позволяют.

– Такой милашке сложно не позволить, – сказала высокая женщина в узорчатом пиджаке. Это была Команучи-сан; она вся была черно-белая, будто принтер забыли заправить цветом и напечатали как есть. Ткань пиджака переливалась, как у тех из них, которые стоят много-много денег, и под ним переливались жилетка, рубашка и даже запонки.

Букими с сомнением посмотрел на «милашку». Ренаи была его сестрой, но он не собирался делать ей скидку только поэтому. Она была худой и сгорбленной. Волосы никогда не лежали ровно; они были белыми, обесцвеченными, соломенными. По ней сложно было сказать – не то она женщина, не то мужчина, не то неведома зверушка. Только одно в ней было действительно привлекательным – его собственное лицо на ее голове.

– Тогда ты и готовь. Я что, все должен контролировать? – Букими возмущенно фыркнул, но тут же забыл об этом, стоило Овечке появиться в поле зрения.

Овечка был настолько скучным, что Якко хватил бы удар. Букими нравилось об этом думать. Он, конечно, совсем не скучал по этому дурачку, просто ни капельки, но его образ невесомо витал где-то на базе «Числа смерти».

Кажется, это называется онрё[2].

Кстати, о базе «Числа смерти»!

Перемещаться здесь было сложно: от стены до стены лежал узкий проход, где не помещалось больше двоих болтающихся без дела, и весь он был заставлен всяким хламом. Здание было длинным и одноэтажным; когда-то это было котельной или чем-то, что забито счетчиками по самый потолок. Букими в этом не разбирался. Зато он разбирался в том, как наворовать футонов и раскидать их в подстенках.

Овечка и Рофутонин ютились на сбитых вместе шкафах со всякой рухлядью. Ренаи обитала там, где падала после просмотра вечернего шоу для малышей. У остальных были строго определенные места, особенно у Окадзаки-сана. Букими выделил ему место в огромном металлическом чане (философы ведь любят бочки, правда? Монах – это все равно что философ!).

Когда время подошло к десяти утра, Букими вышел в центр длинного коридора и похлопал. Все встрепенулись – хотел бы сказать он, но реакции почти не последовало.

– Друзья мои! Как вы, наверное, помните, сегодня нас ждет по-настоящему знаменательный день! Мы отправимся в Таму – район к западу от центра.

– Что нам делать в Таме? Там нет даже рынков, – недовольно сказала Ренаи. Потолок рухнул бы, если бы она не поддерживала его столпами своих придирок.

– Тебе бы только спускать казенные деньги на заколки! Поговори с Окадзаки-саном, пусть научит тебя беречь свою душу от демонов алчности.

Ренаи пожала плечами. Букими поправил лацканы рубашки и вытянул две пряди по обе стороны от щек.

– Итак, мы отправимся в Таму. Действительно, никаких рынков нам встретить не удастся. Зато там располагается второй по значимости транспортный узел. Это множество людей, спешащих на бизнес-ланчи или за фигурками Дораэмона.

– Сколько предметов мы сможем освободить? – Когда Овечка заговорил, Букими расплылся в улыбке. Овечка был очень-очень милым, как старые жутковатые куклы с охрипшими динамиками в груди.

– По предварительным подсчетам, около десятка штук. Может, больше. Сложно сказать точно. Современное общество потребления не позволяет людям привязываться к вещам. – Он картинно развел руками; улыбка из торжественной стала неловкой. Рофутонин смотрел хмуро, но Букими даже не глядел в его сторону.

– Тогда вперед.

Овечка спрыгнул со своей жердочки и на ходу застегнул плащ. Букими пропустил его и склонил голову, когда его шаги застелились эхом по голубой плитке. Рофутонин поплелся следом; он был весь из себя пыльный и бледный, обтекаемый, и рот его прикрывал огромный толстый мотылек. В кружочках нектара на крыльях мерещились глаза.

Ренаи потянула Команучи за рукав.

Овечка остановился у порога и поднял взгляд на небо. Все замерли в немом ожидании. Иногда его настигало какое-то озарение: невидимый ангелок спускался с небес, чтобы сказать ему какую-нибудь гадость, которую он повторял вслух. Так Букими себе это представлял.

Вот и теперь.

– Я не пойду.

– А? – Букими вернулся к нему и склонился, уложив обе ладони на его плечо. – Почему? Не хочешь встречаться со старыми друзьями? Смотреть в их печальные умоляющие рожицы: ах, Овечка, милый, вернись домой?..

Овечка смерил его тяжелым взглядом.

– Я не говорю «не пойду, потому что…», я говорю просто – «не пойду».

– Это я заметил. Но кто же…

Букими оборвал слова на середине, морща недовольное лицо, а после фыркнул и отступил на шаг.

– Остальных не касается! Идем все вместе! Овечка пока отдохнет дома. Потратит на это свой деньрожденческий отгул. Ну, чего встали, идите!

Они прошли дальше от тонкой металлической пластины, которую звали дверью. Все, кроме Рофутонина – он остановился у ступенек. Овечка, взглянув ему в лицо, закрыл дверь. Тяжело вздохнув, Рофутонин сбежал по ступеням.

Следом за ним протиснулся Муко, о котором так никто и не вспомнил.

Букими шел впереди: кончик его трости то и дело пинал асфальт. Они двигались по улице вдоль проезжей части; шли пешком, поскольку Сэнко не приехала. Она нечасто приезжала. Она вообще на их стороне или как?! Возможно, проблема была в том, что Букими не платил по счетчику, а может, все потому, что Сэнко не хотела ждать, пока Ренаи снимет бигуди. В любом случае они медленно продвигались по улочке, параллельной центральной, – пешком. Их дорога лежала в тени Ичису и его ближайших собратьев. Люди теперь обходили то место стороной.

Обходили через Таму.

В этом районе была автомагистраль; она ползла змеей над шестью полосами рельс. Город N был маленьким и все же развозил людей в семи направлениях к югу, востоку и северо-западу. Одна из серебристых полосок вела в Хокуто.

– А что мы будем делать? Поджигать? Поджигать, да? Мне нравится, когда все горит. – Ренаи была капризным ребенком, а еще ребенком, лишенным изящной фантазии. Никак не отставала от него со своими спичками. Букими терпеливо погладил ее по волосам.

– Мы обязательно подожжем. И затопим. Мы же злодеи.

Она расплылась в улыбке. Незачем ей было знать, что они, вообще-то, делают доброе дело.

Для особых предметов.

Они – освободители.

Люди сновали туда-сюда, следуя за нарисованными стрелками; их сопровождали шуршание шин и волны света на сияющих крышах. Народу было не так много, как Букими рассчитывал. Он сверился с часами; стрелки лениво доползали до половины двенадцатого.

– Мы опоздали? – спросила Команучи; она обогнула Букими, с ладонями, полными монет.

– Напротив. Думаю, нужно немного подождать. В полдень они должны разбежаться, как таракашки, по местным кафе. Тогда будем действовать. А пока…

Он оглядел группу. Муко и Рофутонин, обвернутые целыми ри[3] тканей, стояли в метре друг от друга и поэтично молчали. Размышляли, должно быть, о высоком. Команучи, сложив руки на груди на манер девах из сукебан[4], стояла у автомата с напитками, из которого Ренаи пыталась выбить сливочную шипучку. Она опускала по одной монетке, а затем сверялась с экранчиком, будто умела считать. Ну хоть торговца заколками не нашла, на том спасибо!

Рофутонин прислонился к перилам; его пышные одежды укрыли их почти полностью. Муко стоял слишком далеко, чтобы заговорить с ним, но слишком близко, чтобы игнорировать. Струны, пронизывающие его кожу, вздулись и собрались, отчего лицо смотрелось как плохо разглаженная силиконовая маска.