Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 25)
– Тише, – только и сказала она.
Бенни замешкалась. Хёураки шла, не прячась, в толпе снующих туда-сюда людей. На плечи был накинут плащ; ее вид стал чище во всех смыслах – и одежда, и кожа, и будто само выражение лица приблизились к облачному белому. Бенни выбралась из машины, смерив свою тягу бежать впереди паровоза.
Она вышла на пешеходную дорогу и пошла дальше, держась от Хёураки на разумном расстоянии. Ее макушка высилась над средней женской, Бенни была ниже на полголовы и вполовину шире. Люди точно расступались перед ней, чего нельзя было сказать о Бенни, которая, расталкивая прохожих, следовала за ней с упорством ледокола.
Скоро Хёураки свернула на юг. Ее путь лежал мимо улицы M, мимо развевающихся на ветру занавесей норэн[12], прикрывающих глубокие черные проходы, мимо перил и бесконечных каменных ступенек, побитых мхом и следами пива. Районы становились все беднее, и Бенни успела подумать, что та, может быть, идет в какое-нибудь свое логово. Должно же у нее быть логово? Однако она свернула раньше, чем Бенни предполагала, и вышла на улицу, даже при свете дня окрашенную огнями витрин, а после остановилась у дорожного храма.
Якко и Камо, заняв место у дальнего окна, растеклись по кушетке. Паровые булочки остыли и слиплись, но так было даже капельку вкуснее. Внутри одних оказалась паста адзуки, а других – пряное свиное мясо. Камо и Якко по кругу перетирали преимущества первого над вторым, не сводя глаз с общего врага.
Общий враг, Эйхо, обсуждал с Сэншу какие-то насущные дела. Они всегда трещали о чем-то бесконечно неинтересном, когда встречались, и оттого Якко на стену лез со скуки. Неудивительно, что ему пришлось искать пристанища у кого-нибудь другого.
Лицо Камо потемнело; оно было понурым и теперь, когда отек от ожога сошел, казалось даже осунувшимся. Якко не стал спрашивать, что за зуб у него на Эйхо, – тот в своей ранимой слабости умел настроить против себя всю вселенную, а значит, и говорить об этом нечего.
Стрелки часов подобрались к часу дня. И тогда открылась дверь. Лицо Сэншу озарилось потусторонним светом, когда Хёураки появилась на пороге. Все они застыли: кто в радости, кто в непонимании, а кто – в подозрении.
– Здравствуй. – Сэншу приподнялся из кресла. Якко больше не видел в нем былой натуги, которая раньше сопровождала все его движения; напротив, он стал по-старому резвым, даже чрезмерно – среди кружащей в воздухе влаги и ползущей из-за двери жары.
– Я могу?.. – Она огляделась.
Джа шагнул к ней; он был почти такого же роста. Он торопливо закрыл за ней дверь и указал ладонью на стол, за которым сидел Сэншу.
Камо склонился к Якко:
– Ты знаешь, кто это?
Якко пожал плечами:
– Какая-то девчонка, которая может отменять разрушения. Сотня-сан не говорила тебе?
Камо покачал головой.
– Да ты не переживай, она такая же разговорчивая, как Гоюмэ-чан, да и вообще…
«Девчонка», – хотел сказать он. Возникший было гам вдруг полностью исчез. Дверь скрипнула, открываясь вновь, и на этот раз в ней не показалось ни новых цукумогами, ни даже старых знакомых. В дверном проеме, озираясь, как первоклашка на школьных ступенях, стояла офицер Бенуа.
Тишина затянулась. Кто-то должен был разбить ее.
– Твоя подружка? – Глядя на Хёураки, Якко заговорил первым, мгновенно отравив воздух своей язвительной насмешливостью. Джа шикнул в его сторону, и Якко показал ему язык. – Ну проходи, наверное.
Он повернулся к Сэншу и остальным:
– Чего встали! Налейте человеку.
– Но… – Джа нахмурился.
– Без «но». Раз она не схватилась за пистолет, значит, намерена говорить. Так?
Бенни медленно кивнула. Она выглядела как олень в свете фар. Подумать только, они столько раз проезжали по этой улочке, совершенно не замечая никакого храма. Якко подмигнул Камо, и тот, осторожно приблизившись, протиснулся на улицу. Эйхо поднялся со стула.
– Здравствуйте. Может быть, вы не помните меня… – начал он.
– Я помню, – отрезала Бенни. – Я знаю, кто вы.
– Давайте все немного успокоимся. – Сэншу примирительно поднял ладони и опустился в кресло.
Он выехал, с трудом протиснувшись между столиками, и приблизился к Бенни. Она была напряжена, натянута, точно струна, готовая в любой момент схватиться за кобуру пистолета. Ее взгляд скользил с одного на другого, будто она силилась понять, кто из них представляет большую опасность. Якко это развеселило.
– Да ты не бойся. Самый опасный тут я. Вот, видишь, держусь на расстоянии. Расслабься, никто тебе не навредит!
– Один из вас уже «не навредил» моему напарнику. Думаете, международная безопасность такие идиоты и просто так набирают боевую мощь против вас? Потому что вы такие неопасные?
– Зачем вы пришли? – Сэншу остановил движение. Он будто стремился разогнать туман – теперь, когда прозвучали пугающие слова.
– Я пришла… – Взгляд Бенни нашел Хёураки и остановился. Та стояла чуть поодаль; она вся была расслаблена, тихие отсветы скользили по белой коже, делая ее то фиолетовой, то зеленой. Ее лицо, точно выточенное из соли или белого камня, смотрело с пугающим умиротворением, как смотрели лики христианских святых с древних барельефов. Казалось, накати волна – и она разобьется о нее, рассыплется брызгами, не нанеся никакого вреда.
Сэншу взглянул на Хёураки.
– Мы не дадим забрать ее. Когда она пересекла этот порог, она стала одной из нас.
– Я не собираюсь забирать ее, я просто…
Что «просто»? Бенни и сама не знала. Эти слова были вырезаны где-то внутри нее, кровоточа и ноя, умоляя унять боль потери сослуживца – и друга. Она действовала точно собака, разыскивающая хозяина, которого больше не было в этом мире. Увивалась за всем, что хотя бы отдаленно напоминало его.
– Я не хочу причинить ей вред.
– Тогда… – продолжил Сэншу. Все остальные напряглись – когда тело самого спокойного из них двигалось настороженно, вся стая ловила это настроение. – Вы не должны говорить о нас никому. Никому и никогда.
Бенни кивнула. Сэншу обернулся к Джа и сделал неопределенный жест. Джа вернулся за барную стойку и принялся нервно переставлять бутылки.
– Присаживайтесь. – Сэншу улыбнулся, и все остальные выдохнули. Кроме Джа. Эйхо приблизился к Сэншу и остановился прямо за его плечом.
– Примите мои соболезнования.
Бенни отмахнулась. Она заняла один из столиков; Джа поставил перед ней темно-красный напиток в обсыпанном сахарной пудрой бокале. Бенни с сомнением покрутила его за ножку.
– Зачем вы искали меня? Хотите что-то вернуть? – Хёураки присела рядом.
Бенни смотрела на нее во все глаза, будто стремилась отпечатать ее в своей памяти. Происходящее казалось форменным безумием.
Из дальнего проема появился человек в пышном традиционном кимоно. Он прошмыгнул мимо бара и угнездился в дальнем углу неподалеку от клоуна. Тот шикнул на него. Они выглядели как две кошки, которые не могут поделить лежанку. Бенни даже усмехнулась – горько по большей части.
– Не думаю, что можно что-то вернуть, – наконец сказала она.
Хёураки удивленно вскинула брови.
Эйхо остановился у стола.
– То, что уходит, уходит безвозвратно. Даже если нам удается вернуть утерянное, вместо него приходит иллюзия, оболочка. Настоящая потеря уже произошла в душе офицера Бенуа, и этого не отмотаешь назад, – сказал он.
Хёураки покачала головой и уставилась на него. Ее чистое лицо смотрело лукавыми глазами, будто посмеиваясь над тем, что кому-то может быть неочевидным: и потеря, и приобретение – все часть единого целого, все суть одно.
– Скажи. – Бенни дотронулась до ткани, прячущей руки Хёураки. Настоящая, не видение. Это выбило искры из ее глаз. – Ты помнишь что-нибудь о Макото Кионе?
Хёураки сомкнула губы. Ногти постучали по столешнице; пальцы нашли салфетку и перетерли ее кончиками. Она молчала некоторое время – для Бенни это были почти часы, однако она не перебивала. Это стоило ей целого вагона усилий. Хёураки замерла, становясь совсем неподвижной, а после ее пальцы вдруг вновь пошевелились, будто перекатывая невидимую монетку.
Внутри Бенни все оборвалось. Она судорожно выдохнула и потерла ладонями лоб. Лицо оказалось горячим. Ей нужно было купить антипростудного порошка. Тело не выдерживало такого стресса.
– Сейчас бы немного пива… – медленно проговорила Хёураки и замолчала, будто бы пробовала на вкус какую-то идею. – «Асахи», думаю, было бы в самый раз.
Бенни протянула к ней руку и осторожно потрепала по плечу. Хёураки и не возражала. Сэншу отъехал к барной стойке и приглушил свет.
Якко выбрался следом за Камо, который никак не хотел возвращаться вместе со своей вездесущей тетушкой. От идиллии, царящей в баре, к его горлу подступал язвительный комок; пытаясь стать лучше, он с усилием проглатывал всякое насмешливое выражение и оттого объелся насмешками на три дня вперед.
Выносить это было тяжеловато. Все они: Сэншу, Эйхо, Джа, даже проклятущий заторможенный Муко – делали все, что хотели. Принимали правила игры, собираясь в одного большого семейного вольтрона, и поддерживали друг друга. Будто издевались над ним.
Будто лишний раз подчеркивали, что вот он-то, что бы ни делал, не часть игры. Что его правилам никто следовать не будет.
Не так-то много он просил, в общем-то. Если вычеркнуть из списка мировое господство, получалось неожиданно прилично: чуток еды, каплю воды, крохи развлечений. Только не каких-нибудь скучных вроде потертой монополии из чулана, а таких… приключенческих! Чтобы как в фильмах: быстро, ярко, можно даже без взрывающихся машин, просто – жизнерадостно.