Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 23)

– Не понимаю, как она может прятаться в таком маленьком городе. – Гэндацу заглянул ему через плечо. – Может, надо просто думать, как женщина?

Они втроем дружно подняли взгляд на Ренаи. Присев у бордюра, она сосредоточенно собирала рассыпанные по асфальту блестки себе в ладонь, а после проводила по ней языком. Гэндацу передернуло.

– Ладно, забыли. Че там по плану, рынок?

Он шагнул вперед на перекресток. Овечка наблюдал, как его спина мотыляется из стороны в сторону при ходьбе. Должно быть, его произвели в Осаке. По крайней мере, это объяснило бы кансайский акцент.

Они спустились по бесконечным крошечным лесенкам, раскиданным тут и там. Через час Овечка подумал, что им, должно быть, следовало найти художника. «Высокая, черноволосая» слабо подходило на конкретное описание, а каким был вопрос, таким и ответ. Никто ничего не слышал о Хёураки.

О цукумогами, способной возвращать утраченное.

– Мы могли бы освободить пару предметов. – Ренаи выскочила из-за пышной зелени склонившихся лип.

Овечка моргнул и посмотрел на нее в упор.

– Только если это не помешает основной цели.

– Основной цели… – Ренаи не договорила. Цикл насилия внутри ее головы носил хаотичный характер; то она, будто просыпаясь, становилась совершенно нормальной женщиной с легким прибабахом, то вдруг решалась изображать серийную убийцу, и метаморфозы эти были непредсказуемы.

Теперь ее безумие в очередной раз покинуло тело; она стояла прямо, лишь слегка ссутулившись, и подставляла солнцу рябое лицо. В такие моменты Овечка мог понять, что она имеет в виду, в остальные же… Будто говоришь с собакой. Есть, гулять, играть. Больше ничего.

Овечка кивнул ей и быстро спустился со ступенек.

Место, куда они попали, было тихим и темным. Старинные домики жались друг к другу: все они были низкими, и часть из них, та, где древесина износилась сильнее, была снабжена подпорками. Пара сгорбленных, кутавшихся в многослойные одежды мужчин сидела прямо на земле. В руках один из них держал стакан.

– Аспода… – сказал Гэндацу. Овечка сбавил шаг, останавливаясь на полпути. Рофутонин едва не споткнулся о него; обогнул его с правого плеча и склонился к его голове.

– Простите, Овечка-сан… Но мне кажется, мы поступаем неверно.

Немыслимая смелость для самурая.

Овечка уловил оттенки сожаления, а за ним – глубокого, всепоглощающего страха. Овечка открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся. Точно ли то, что он видит, – это истина? Точно ли он видит все?

Рофутонин был высоким и нескладным; суставы на его руках были крупными, а сами кости – тонкими, хрупкими. С каждым днем он все больше напоминал длинную нескладную птицу.

– Почему ты так думаешь?

Рофутонин вздрогнул. Заданный Овечкой вопрос застал его врасплох, и он, точно оглушенный вспышкой, отступил на шаг. Голос Гэндацу сливался с перешептыванием кленовых крон, с шорохом колес редких автомобилей, снующих там, внизу. Овечка смотрел, и оттого Рофутонин сжимался, становясь будто немного меньше.

– Думаю, наши действия… Столько человек погибло.

– Жизнь вещей важнее человеческой или нет?

Рофутонин опустил взгляд. Зубы прикусили нижнюю губу; они сверкнули жемчугом на скользящих по воздуху солнечных лучах.

– Думаю, все жизни равны.

Овечка нахмурился. Теперь за страхом, от которого все нутро Рофутонина дрожало, как осенний лист, появилось что-то другое. Некий плотный шар убеждения, будто слепленный из снега, стоял крепким ледяным щитом. Это было… неуместно.

В последнее время весь мир был неуместным.

– Это неверно, – только и ответил Овечка.

Рофутонин закусил щеку. Овечка уже почти развернулся, когда он продолжил:

– Если жизни предметов так важны, что ради них стоит убивать людей, то где они – эти предметы?

Овечку будто поразило молнией. Воздух, ставший в последние дни особенно прозрачным – зыбким, – больше не мог служить опорой; он был точно все его внутреннее основание, спаянное из уверенности, убеждений, знаний. Но то, что обладало беспощадной точностью, пошатнуло его еще больше. Математика.

Глаза Овечки – огромные – заскользили по лицу напротив. И давно он… давно Рофутонин думает об этом?

О том, что, сколько людей ни погибло бы от их руки, отряд не полнился. Лишь осколки душ, которые Овечка по настоянию Букими собирал, множили его силы.

– Гэндацу, – бросил Овечка, не отводя взгляда. Рофутонин, опираясь на странный шар внутри себя, выпрямился. Его тонкую, сотканную из тростника фигуру окружали крошечные листочки. – Идем.

Руки Гэндацу легли в карманы. Ренаи, стоящая поодаль, нехорошо прищурилась. Двое мужчин, пожав плечами, поднялись на ноги. Их шаркающие шаги стихли за стеной одного из домов, но никто из «Числа смерти» так и не тронулся с места. Крохи пыли, скользящие по потокам ветра, замерли; напряжение залило их выше макушек, повиснув призраком между их телами.

Рофутонин отмер первым.

– Думаю, на рынке можно будет захватить немного говядины. Букими-сан ведь любит ее, да?

Он посмотрел на Ренаи. Она напоминала хищного зверя – под ощетинившейся шерстью, под тонкой, пахнущей старостью кожей натянулись мускулы. Шагнула вниз по ступеням, однако остальное тело ее осталось неподвижным. Рофутонин физически чувствовал, как ее приближение отсчитывает секунды его жизни. Ренаи неторопливо подошла и прошла между ним и Овечкой. Лишь когда его взгляд натолкнулся на ее спину, Рофутонин наконец смог вдохнуть.

– Да, и еще эти глупые фрукты с толстой коркой. – Ее голос вдруг стал совсем девичьим. – Но тогда я хочу заколки! Команучи-сан говорила, будут заколки!

Гэндацу сложил руки в замок и сладко потянулся. Овечка, не сказав ни слова, спустился к нему, и вместе они вышли к шоссе. Рофутонин поплелся следом.

Признаков Хёураки обнаружить не удалось – в очередной раз.

Ребра, болящие на вдохе.

Эйхо повернул руль на улицу M. Его встретил привычный запах жареных яиц, доносящийся со второго этажа. Было утро; он остановил мотоцикл у обочины и стянул с себя шлем. Гоюмэ, прижавшаяся к его спине, не опустила рук.

В зеркале заднего вида начали путь первые прохожие. Крыльцо магазина сети «Дайго» сияло чистотой; стены были выкрашены в новый свежий цвет поджаренного блинчика. Мию-чан, покачиваясь на каблуках, появилась за поворотом и медленно приблизилась к витринам. Пошелестела ключами. Встретилась с Эйхо взглядом перед тем, как перешагнуть порог под тихую мелодию музыки ветра.

На ее лице не отразилось ничего. Эйхо удержался от того, чтобы поднять руку в приветствии. Неужели она… не узнала его? В витринах вспыхнул белый свет. Хозяин всегда говорил: «Правильное освещение гарантирует хорошие продажи». Эйхо поспешил прогнать это воспоминание. Не хотелось думать, кому из двоих «Кёичиро» оно принадлежит.

Он снял мотоцикл с подножки и, выпрямив его, повернул ручку. Тот тронулся и тихо, будто крадучись, проехал мимо стеклянных дверей. Запах жареного яйца преследовал его еще пару улиц, прежде чем он выбрался к витринам совсем другого толка. И – нашел среди них дорожный храм.

Якко перевернулся на живот и подгреб подушку под себя. Раннее утро не было его временем, но начинавший шуршать ни свет ни заря Джа игнорировал этот факт. Досадно. Не справившись с удержанием в руках последних нитей сна, Якко сел и театрально вздохнул.

Он располагался на диване при входе. Камо спал на соседнем – ну и крепкие же нервы у сегодняшних школьников! Никакими ужасами их не пронять. Якко подвинулся к краю и потянулся за лежащей на столе газетой. Ей было уже четыре дня – ровно столько, сколько прошло с трагедии в концертном зале.

Ровно столько, сколько Якко пытался отоспать свою бессонницу.

– Что на завтрак? – спросил он Джа, но Джа не ответил. Порой он вызывал уважение в своей непримиримой способности держать оборону, но в остальное время преимущественно раздражал. Якко поднялся на ноги и поплелся к дальнему коридору.

– Куда? – строго спросил Джа, а Якко только того и ждал!

– Узнаю у Сэншу-чана, что на завтрак. – Якко осклабился.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. – Когда заговорил слабый понурый голос, они оба – Якко и Джа – едва не подскочили на месте. В дверях стоял Эйхо собственной персоной. – Я заехал за паровыми булочками.

Эйхо отводил взгляд. Якко сверлил его своим, не давая расслабиться ни на секунду. Очевидно, тот был чудовищно сконфужен; еще бы, не каждый день заявляешься домой после убийства, а там сидит твой мертвец! Якко эта мысль рассмешила и еще немного обидела. Значит, и знать не знал, что он жив, да? Значит, и не надеялся ни секундочки?

Сэншу держал Эйхо за плечи. Вокруг них разливалась приторная атмосфера светлых братских чувств. Якко посмотрел на Джа и совсем скис. Тот стоял, отгораживая сладкую парочку от самого ужасного особого предмета на свете, и напоминал готических перцев, собирающихся в Хараджуку[11].

– Ты теперь?.. – Эйхо оборвал речь, глядя на инвалидное кресло, в котором сидел Сэншу.

– Уже гораздо лучше. – Сэншу улыбался. Его глаза блестели, будто он вот-вот разревется. Якко фыркнул. – Я хотел извиниться за…

– Не стоит. Я все понимаю. Понял, пока был в пути… – Эйхо едва улыбнулся. Чуть поодаль, за его спиной, расположилась Гоюмэ. Она молчала.

– Классно, а передо мной никто не хочет извиниться? – Якко растянул губы в широкой улыбке, но на него тут же обрушились кислые мины в количестве трех штук. Он фыркнул громче. Не очень-то и хотелось!