Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 10)
Размахнувшись с видом бывалого гольфиста, Якко врезал секатором по одному из телевизоров. Выплюнув дым и искры, тот погас. Якко подождал с полминуты и продолжил крушить.
Она не появилась, даже когда в комнате остался всего один горящий экран. Якко изобразил, что прикурил невидимую сигарету. Пантомима всегда была его сильной стороной. Жаль, что окружали его сплошь люди без вкуса.
– Считаю до трех, – сказал он.
Экран вспыхнул ярче. Якко медленно повернулся к нему. Сквозь помехи на него смотрело лицо. По щекам текли слезы; оно морщилось от боли, когда соленая вода касалась воспаленной кожи. Это был Камо.
Якко тяжело вздохнул. Вот черт.
Он отшвырнул несуществующий окурок и вновь бросился на поиски. Криво обтесанные провалы проемов были черными как смоль, и он влетал в них с нездоровой решимостью. Комнаты сменяли одна другую: грязно-оранжевые, синие, почти черные. Телевизоры собирались в стаи. Их экраны смеялись; крутились корейские фильмы про копов и воскресное ток-шоу под лозунгом «Разгадай десять загадок и получи главный приз!». В качестве главного приза Юми Тачибана пускала пулю себе в лоб.
Этого было мало. Сколько бы Якко ни терзал стены, потолки и проклятые телевизоры, он кружил в лабиринте обветшалых комнат, а она смеялась, смеялась и смеялась. Якко пнул стол, заваленный пеплом и бубновой мастью. Покосившись, тот врезался в поручень старого, продавленного дивана. На нем сидел манекен. Одет был идиотски, к слову. Для протокола.
В центре комнаты, там, дальше, высилась на разбросанных сваях белейшая ванна. В ней никого не было, лишь с края свисала толстая проволока. Якко посмотрел на манекен.
– Думаешь, я не знаю, что ты задумала? Сейчас он оживет, и…
На его шее сомкнулась петля. Он широко раскрыл глаза; их защипало от попавшей пыли. Руки уронили секатор: зашарили по вдавленной в кожу металлической спирали. Ноги с трудом держали. В мозгу птицей забилась паника. Чужое дыхание обожгло затылок. Якко дернулся вперед. Руки с усилием потянули его назад, и он не стал сопротивляться. Темя окрасилось болью; Якко услышал, как хрустят кости лица, в которое он с размаху влетел.
Петля ослабла. Якко изо всех сил рванулся вперед; ботинки заплелись, и он рухнул в ноги манекену. Прямо рядом с секатором. О, кажется, это он обронил! Мир немного кружился.
– Извини, что плохо о тебе подумал, парень, – прохрипел он. Ему показалось, будто манекен пожал плечами.
Грузная фигура нависла над ним. Он почти различал ее лицо: нос пересекал серый росчерк сажи, длинные светлые волосы спутались и свисали с одного плеча. Пиджак был дорогим. Ну и пижон… ка? Тяжелая рука рванула его вверх за ворот. Если у Якко и были какие-то принципы, то звучали они так: никогда не противься приложенной к тебе силе. Он влетел в Команучи острым плечом и ощутимо вдарил пяткой по дорогим туфлям.
Она взвыла. Он бросился прочь от нее, не разбирая дороги; его сопровождал тяжелый вязкий запах. Перепрыгивая стропила, он добрался до ванны. Команучи сделала пару шагов, но остановилась. Ого, кто-то здесь проигрывал в скорости!
Команучи вытерла рот тыльной стороной ладони.
– И что ты собираешься делать? Ты слабее меня. Ты устал. У тебя даже способностей-то нет, растерял весь порох.
Якко тяжело дышал. Уголки губ поползли к ушам.
– На одну искру для тебя у меня пороху хватит.
Вонь стала удушающей. Глаза его были острыми и цепкими, и они вырвали из повествования картинку: как плавится, стекая по стене, угол крыши и слезают обои. Искажение Команучи было всего лишь пленкой, состоявшей из нефтепродуктов и пластика. Там, снаружи, ревел настоящий жар, и, сколь крепким ни было бы ее искажение само по себе, пленка… Под напором пекла она сдавалась.
Якко вдруг засмеялся.
– Твое искажение что, из тех, за которыми нужен присмотр? – Он закричал от смеха. – Боже, ну ты и идиотка! Думаешь, этим близнецам можно доверить защищать что-то, кроме их бестолковых голов?
Смех выходил из него приступами. Он не мог остановиться. Контроль окончательно сдал. Команучи смотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Дошло? Они бросили твою комнату страха. Теперь ты сгоришь здесь вместе с нами.
Отходящие обои заливали пол густым черным сиропом. Якко размазал по лицу остатки мазута. Команучи попятилась, озираясь. Ого, неужели дошло?! Якко картинно развел руками. Раз – и ребро ладони ударило по пухлому эмалированному боку. Обещанная искра вылетела и, следуя за пальцами Якко, нырнула в растекающуюся бездну.
Жидкость вспыхнула, за минуту покрывая пол огнем.
– Какого черта?! – воскликнула Команучи, отступая к двери. – Ты сумасшедший!
– Букими это передай. – Он показал ей язык и спрыгнул на сваю пониже.
Вороной дым потянулся по потолку: он полз к крошечной вентиляционной решетке. Якко схватил первое, что попалось под руку, – моток проволоки – и попытался подтянуть к себе секатор. Когда мальчишка вернется, то расстроится ведь, что игрушка потерялась.
Сунув секатор за пояс, Якко пробежал по столу, съехал по трубам и прыжком ввалился в соседнюю комнату.
Этому месту оставалось совсем недолго.
Якко прошел через батарею телевизоров. Экраны запотевали от дыхания растрескавшихся губ. Камо был измучен. Какая низость! На человека каждый дурак может напасть! Мозг завис на мгновение, будто наткнулся на какую-то ошибку. Якко мучительно ожидал. Мыслей не появилось. Вот и славненько!
В этой комнате, обклеенной афишами в несколько слоев, тянуло слабым запахом гари. Было тепло. Множество чернильных букв скользили с одного потертого листа на другой. Точно по лицу мстительного духа. Якко передернуло. Он усмехнулся. Это ведь он мстительный дух, вернувшийся с того света.
Под ногами скрипел старенький татами. Пахло затхлостью и отсыревшей бумагой. За рядами телевизоров – там, где царила тьма, – мерещилось движение. Якко плевать на это хотел. Искажение было лабиринтом – просто набором сцен из ужастиков, которые «Число смерти» глядели по ночам. Открывшиеся во тьме глаза с усилием моргнули. Рты заговорили. Якко развернулся в пустоту.
– Сидеть тихо. Я заберу мальчишку и каждому из вас начищу рыло, ясно вам? – Он помолчал пару мгновений. – Мой приятель-манекен тоже будет, так что не разбегайтесь.
Теперь он ясно видел, как дверь за его спиной оплывает. Комната стала меньше; потолок стремился встретиться с полом. Он еще не успел развернуться, как бросился бежать до следующего безликого провала; мысок запнулся о какой-то прут, и Якко полетел на пыльный пол. Ауч! В расстроенных чувствах, Якко пнул металлическую гадость, а потом вскинул брови. Это был не прут. Монтировка.
Он поднялся на еще ноющие ноги и взялся за ребристый металл. Взвесил в руке. В голову пришла забавная мысль; он шагнул к одному из раздувающихся от гордости телевизоров и, подцепив край обшивки, дернул его в сторону. Корпус отошел с треском, и тогда Якко обрушился на линзу. Свалившись на пол, она разлетелась на несколько кусков. Следом за ней бухнулся скрученный в три погибели Камо.
Он кричал. Якко присел на корточки и осторожно потеребил его плечо.
– Ты настоящий? Или очередной глюк этой идиотки?
Камо заревел еще громче; он сгреб Якко в кучу и обнял с такой силой, что кости затрещали. Якко растерянно смотрел куда-то в темноту.
– Я… слушай, надо выбираться отсюда. Я не шучу. Живьем же сгорим.
Камо с трудом отлепил лицо от его плеча и кивнул. Его зубы не попадали друг на друга, а слова перемешивались с утробным иканием. Лицо, казалось, распухло еще больше. Якко мог лишь предположить, что происходило с ним внутри этих коробок. Ничего хорошего – это точно. Отчетливо защипало кожу под слоем мазута. Странное чувство. Наверное, он стал слабее. От способностей Сэншу или типа того. Потому что отчего-то – но в груди его зародился неприятный водяной шар, который требовал пролиться с чужими слезами.
Ну и потому, что он бы не удивился, если бы Сэншу умел превращать безжалостных негодяев в раскисшую лапшу.
Якко поднялся и подтянул за собой Камо; его тело двигалось, как у сломанной куклы: ноги то и дело норовили встать неправильно. Однако он не жаловался. Якко хотел бы, чтобы жаловался, и тогда можно было бы испытать презрение или вроде того. Они добрались до очередного провала к тому моменту, как середина потолка склеилась с полом. Повалил дым. Шаг – и они провалились дальше, в темноту.
Лабиринт закончился. Якко заметил далекий красноватый свет в конце черного тоннеля. Теперь здесь было душно. На лестнице стоял дым. Еще он видел, как кто-то рванул вниз. Команучи. Чертовка, надеялась сбежать. Он бросился было за ней, но Камо, лишившись поддержки, едва не рухнул на голый бетон.
– Слушай, я же не могу…
Якко осекся. Он ведь не может – закинуть его себе на спину и нести? Остаться вместе с ним? Или – бросить его здесь? Тупой столп черного дыма поднимался и внутри него. Его хрупкий яростный стержень. Якко присел и потянул руки Камо через свои плечи.
– Пообещаешь мне не трескать так много шоколадок? – проворчал он.
Камо ответил безразличным мычанием.
Первый шаг дался ему тяжело: Камо оказался тяжелее Сотни. Это были цветочки; вонь слипающегося пластика следовала за ними по пятам. Якко был тщедушным и мелким; Якко был истерзанным и беспомощным. Но он сжимал зубы и переставлял ноги. Одну за другой, пока за спиной сворачивалась и лопалась, разбрызгивая горячие капли, реальность; пока дым, выныривающий из трещин, тянулся к потолку и мазал его сажей. Шаг за шагом, обливаясь потом, до черных пятен перед глазами, сжимая пальцы на чужих джинсах из чистого упрямства.