Анни Кос – Триумф королевы, или Замуж за палача (страница 74)
— Правильно ли я понимаю, — проскрипел старик Хёхнербрин, один из тех, кто приехал в столицу совсем недавно, — что мы говорим о смерти этого ребенка?
— Мы говорим о многих смертях, — фон Кёллер поднялся на ноги и уперся кулаками в стол. — Вашей, почтенный, моей, наших детей. О тех, что уже случились, о тех, что неизбежно будут дальше. Думаете, кто-то из нас с вами сможет спокойно жить дальше под пристальным взором леди Агнес? — он хмыкнул. — Ну, возможно, год или два. Затем с нами расправятся. Тихо и спокойно, убирая по одному до тех пор, пока сама память о нас не сотрется. Она не простит.
— Формально, это даже нельзя назвать заговором, — уперся Хёхнербрин. — К тому же, насколько я помню, их с Фердинандом жизнь была омрачена многими недопониманиями, а теперь Агнес сможет повторно выйти замуж или хотя бы править так, как сочтет нужным. Мы оказали ей огромную услугу, так к чему ей мстить?
Я не сдержала горький смешок и, рухнув в кресло, закрыла глаза:
— Даже самая искренняя её благодарность ничего не изменит. Она играет роль матери наследника, роль вдовы короля, и к этой роли есть определенные требования. Агнес будет вынуждена покончить с нами, чтобы укрепить свой авторитет и подавить сомневающихся. Чтобы показать соратникам, что бывает с предателями. В конце концов, чтобы создать благоприятную основу для будущего брака юного наследника, ведь никто не решится на союз с государством, погруженным в вечную междоусобицу.
— А как поступим мы, если совет выберет нашу сторону? Разве мы не сделаем того же самого? — Я вздрогнула и выпрямилась. Карл поднялся со своего места и глядя только на меня, отрывисто произнес: — Милорды, прошу вас оставить нас ненадолго. На правах старого друга семьи я хотел бы поговорить с леди Сюзанной с глазу на глаз.
Несколько мгновений в комнате висела тишина, затем раздался скрип отодвигаемых стульев, шорох шагов и звук закрытой двери. Карл взъерошил волосы и ослабил шейный платок.
— Вики, скажи, пожалуйста, что это все, — он неопределенно обвел рукой комнату, — дурацкая шутка.
Я тоже встала со своего места, чувствуя себя неуютно под его гневным взглядом.
— Что ты не имела в виду того, что сказала. Я понимаю, последние месяцы были не из легких и всем нам, а тебе особенно, пришлось пройти через многое, но я отказываюсь верить, что ты так спокойно говоришь об убийстве невинного ребенка. Твоего кузена, кстати, пусть и не совсем законного.
Я прищурилась, не спеша отметать обвинение. Карл слегка побледнел.
— Так это не фигура речи? Не ошибка, не блеф?
Я отрицательно качнула головой.
— Ему даже трех не исполнилось, — тихо произнес Карл. — Он еще не понимает, в какое болото угодил. Он ни в чем не виноват. Не делай этого, умоляю.
— А что я должна делать? — внезапно взорвалась я. — Смириться и ждать, пока меня отправят на плаху вслед за дядей? Снова бросят в подвал, изнасилуют и убьют? Выставят на площади в позорных колодках или закроют в очередной заброшенной обители?! Скажи мне, как я должна поступить!
— Договариваться, — резко бросил он. — Пойти на уступки. Поговорить с Агнес. Поискать решение или хотя бы его подобие. Сделай свои требования и желания предметом торга.
— И что мне ей предложить? Верность и преданность? Любовь, милосердие, прощение, безоблачное будущее? У меня нет ничего, что заинтересовало бы её больше, чем власть.
— У тебя есть совесть. По крайней мере была, — горько произнес Карл. — У той Сюзанны, которую я любил, было сердце. Живое, трепетное, пусть и не всегда справедливое. У тебя были мечты, надежды, принципы. И где они?
— Остались в прошлом. — Я гневно оттолкнула стул, словно он был в чем-то виноват, и подошла к Карлу на расстояние вытянутой руки. Щеки горели от гнева, а пальцы сами собой сжались в кулаки. — Там же, где моя вера в людей, доброту и справедливость. Я говорила, что изменилась больше, чем тебе кажется. Ты не знаешь, чем я заплатила за то, чтобы быть здесь, просто дышать, видеть солнце и небо, называться именем, данным мне при рождении. Кто ты такой, чтобы укорять меня за жестокость? Откуда у тебя право судить меня?! Ты ни-че-го не знаешь обо мне.
Ярость накрыла меня безумной волной и, не сдержавшись, я воепила Карлу пощечину. Он не успел закрыться. Пошатнулся, отступил. Медленно поднял руку, коснулся кончиками пальцев лопнувшей губы, упрямо тряхнул головой:
— Ты права, не знаю. Но не потому что не спрашивал, а потому что ты не считаешь нужным рассказать. Ни о заключении, ни о той обители, ни даже о том, какой жизнью ты живешь. Ты отталкиваешь меня раз за разом, хотя я не враг тебе. Ты скрывала имена своих союзников, пожертвовала жизнями сотен невинных людей, чуть не спровоцировала голод. Я молчал, уговаривая себя, что это вынужденные жертвы. И не спрашивал, от чьей руки и как именно умер Фредерик Глосси, наивно надеясь, что это все-таки был мэтр, а не ты. Я и сам натворил слишком много. Но всему есть предел, Сюзанна, иногда стоит остановиться и посмотреть назад, чтобы понять, какой огромный путь ты прошла и куда направляешься. Мы уже добились справедливости и восстановили честное имя герцога, твое имя. Это ли не победа?
— Это ты хотел справедливости, — я отвернулась, чувствуя, как вслед за вспышкой гнева накатывает слабость. — Я всегда хотела большего.
— Так расскажи, чего именно, — почти взвыл Карл. — Позволь помочь найти другое решение.
— Какая теперь разница? На кону слишком многое: наша жизнь, наше будущее, да в конце концов, мое обещание вернуть Максу свободу!
— Только не говори, что это всё из-за любви к линаару или, что еще менее вероятно, из-за его любви к тебе, — лицо Карла исказила гримаса гнева и боли. — Я знаю достаточно, чтобы утверждать: чувства для тебя — только инструмент.
— Неправда!
Он внезапно замолчал, выдерживая паузу, потом медленно сложил руки на груди:
— Мы оба знаем, что это так.
Эти слова отрезвили меня не хуже ушата холодной воды, вылитого за ворот. От того,
— Карл… — по спине пробежал неприятный холодок.
— Это было неизбежно, Вики.
— Макс тут ни при чем, и то, что связывало нас с тобой, не было ложью, — выпалила я, пытаясь словами заполнить образовавшуюся внутри пустоту. — Но я была рождена для другой роли. Я — исключение из слишком многих правил.
— Называть себя исключительным нелепо, — бросил он, впрочем, уже безнадежно. — Когда считаешь себя исключительным, жестокость кажется естественной, но это — огромная ошибка.
— Я всегда буду для Агнес угрозой. Темным напоминанием о неустойчивости её положения.
— Она не поднимет на тебя руку. Агнес слишком расчетлива и слишком печется о своем добром имени, чтобы так рисковать. Пойди на уступки в обмен на снятие печати новым королем. Признай брата в обмен на свободу, и сможешь прожить жизнь — с линааром или кем угодно — так, чтобы не стыдиться своего отражения в зеркале.
— Нет, Карл, — я попятилась, отходя от него всё дальше и дальше. — Я больше не верю чужим обещаниям и отсрочкам, слишком высока цена обмана. И я больше не позволю кому-то определять мою жизнь и угрожать моему будущему.
— Но он ребенок! И он твой брат.
— Ему не повезло. Мне очень жаль.
— Тогда чем ты лучше Фердинанда?
Я вскинулась, словно от пощечины. Губы задрожали, но из глаз не выкатилось ни слезинки:
— Пусть так. Слишком долго я шла к этому дню, слишком многими пожертвовала, чтобы удовлетвориться полумерами.
На его лице внезапно отразилась такая мука, словно ему нож в живот воткнули. Смертельная бледность залила лицо, и Карл был вынужден ухватиться за спинку кресла, чтобы не упасть.
— Многими? — ему не хватало воздуха, в глазах метнулся ужас. Казалось, он смотрел на меня — и не узнавал. — Я был слеп и глух, я должен был понять раньше. Ты не изменилась, нет, просто показала свое истинное лицо. Извини, Вики, но дальше тебе придется обходиться без моей помощи.
Он развернулся и на нетвердых ногах вышел вон.
Глава 43. Макс
Он ждал под дверью вот уже несколько часов кряду. Не то, чтобы эта дверь была действительно так надежно закрыта, наоборот, она гостеприимно распахивалась, пропуская вельмож, чиновников, советников, министров, доверенных слуг. Тех, кто соответствовал высоким требованиям, тех, кто был рожден в правильных семьях, тех, кто был почти равен или хотя бы нужен. Но не таких, как Максимилиан Штрогге. Для подобных ему двери вообще были закрыты почти всегда и почти везде. В лучшем случае, его просто не замечали, в худшем — могли вышвырнуть, втоптав лицом в грязь для большей доходчивости.
Ирония заключалась в том, что ни одна власть не могла обойтись без дознавателей, палачей и шпионов, но ни одна власть не была готова признавать это публично. Пользоваться их навыками? Да. Щедро оплачивать усилия? С лихвой. Но протянуть руку исполнителям — никогда.
Сейчас Максу было плевать. Почти всю сознательную жизнь он приучал себя не замечать чужого презрения и собственных эмоций, заменяя их наблюдательностью, холодным анализом, привычкой не оценивать, а запоминать факты. Это давало если не броню, то очень хорошее её подобие. Нельзя оскорбить и унизить того, кто признает свое место в иерархии, называет вещи настоящими именами и не пытается оправдать кровь на руках высокими целями и волей богов. Боги не правят миром, это линаар понял в день, когда его заставили расстаться с матерью, миром правят люди. Со временем оказалось, что у каждого из этих людей есть слабости, изъяны, глупые, ничем не оправданные надежды. Стремления разной степени абсурдности, мерила приемлемости, основанные на собственном опыте и начисто отрицающие опыт чужой.