Анни Кос – Триумф королевы, или Замуж за палача (страница 22)

— И это говорит женщина, планирующая убить короля…

— Тут совершенно другое, — нахмурилась она, вдевая нитку в иголку и примериваясь поудобнее, чтобы сделать первый стежок. — Он убил моего отца, я убью его.

— Герцога осудил трибунал.

— Они выполняли приказ.

— Как и я. Осуществил приговор герцога Гвейстера. Меня тоже убьешь?

Она вздрогнула всем телом, дыхание стало тяжелым, глаза превратились в узкие щелочки. А потом зло вонзила иглу в кожу, сводя края раны вместе. Макс с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Ты отвратительно подбираешь время для подобных признаний, — заметила Сюзанна холодно.

— А по-моему, идеально, — он откинул голову на спинку кресла, злясь на накатывающую от слабости тошноту, и уставился в чисто выбеленный потолок. — Если что, нож для писем заточен достаточно, чтобы резать не только бумагу.

— Я подумаю, спасибо. А пока сиди смирно и не отвлекай.

Похоже, у Сюзанны обнаружился не абы какой талант к врачеванию. Во всяком случае последующие стежки она наложила почти безболезненно и очень ровно. Шрамы, конечно, останутся, но со временем перестанут ощущаться, как что-то тревожащее и инородное.

— Готово. Наклониться вперед сможешь? Надо обмотать.

Она деловито наложила на рану чистую повязку и принялась бинтовать. Мягкое тепло её рук и вынужденные объятия оказались неожиданно приятными. Интересно, Сюзанна ведь прикасается к его обнаженной коже уже второй раз, о чем она думает в этот момент, что чувствует? Макс нахмурился, пытаясь выгнать из головы непрошенные мысли. Бред. Неуместный и никому не нужный бред, порожденный длительным отсутствием постоянной женщины и необходимой каждому мужчине регулярной близости.

— Я не виню тебя. То есть, за отца, — её голос вернул его в реальность. — Ты выполняешь приказы, не думаю, что тебе позволено отказаться.

— Я бы не стал отказываться, — резко произнес он, в раздражении на самого себя.

— Вот как? — она прищурилась, внимательно изучая его лицо.

— Да.

— Отец не заслужил казни.

— Иногда прервать мучения — лучший выбор.

— Но он был невиновен!

— Я это знаю.

— Что?!

Она изумленно уставилась на него, думая, что ослышалась.

— Я — линаар, Сюзанна. Главный палач королевства, инструмент, имеющий вполне четкое применение. Я был в голове герцога, в голове каждого, кто хоть немного связан с этим делом. Я — знаю, — в повисшей тишине можно было услышать, как в соседней комнате потрескивают дрова в камине. — Равно как знаю и то, что заговор против короны — не подлог, не плод воображения, а реальность.

Он с трудом поднялся на ноги, окинул взглядом царящий кругом беспорядок.

— Если всё, что ты теперь знаешь, не изменит твоего мнения, если ты готова принять эту реальность такой, какая она есть, если готова проявить терпение и благоразумие, то, возможно, у тебя получится отомстить. Если готова сдержать слово, рискнуть жизнью не ради себя, а ради меня, то можешь рассчитывать на мою помощь.

Глава 13. Сюзанна

Ночью я ворочалась с боку на бок, пытаясь наконец уснуть, но безрезультатно. Мягкая постель отчего-то стала ужасно неудобной, слишком объемные подушки раздражали, камин то и дело пытался потухнуть. Приходилось вставать, идти босыми ногами по полу, ворошить угли, подкладывать дрова, а потом снова нырять под одеяло, отогревая замерзшие ступни. Похоже, зима решила напоследок попугать жителей столицы морозами и теперь норовила пробраться в дом сквозь одной ей ведомые входы.

В голове роились десятки вопросов: что знал о заговоре Штрогге, кого именно допрашивал, кто из казненных был виновен, а кто нет, что не так с его кровью, что именно он собрался делать с моей? Нет, я понимала, разумеется, что скорее всего не последнюю роль тут играет печать, но я, как и всякий неинициированный представитель династии, не могла похвастаться какими-то особенными способностями. Любой средней руки храмовый жрец или деревенская колдунья умели больше, чем потенциальные наследники короны Лидора.

Искусство владения магией среди аристократии вообще было не в чести. Порядочный человек должен полагаться на волю богов, сильнейший из которых некогда обратился светом. Его дар — дар солнечного покровителя — есть мудрость, рассудительность и терпение. Прочее же — порождение Фазура, происходящее из семени его сыновей и из чрева дочерей, тех, кто выбрал путь собственных страстей. Боюсь, чтобы совладать с клеймом, мне нужно нечто большее, чем желание помочь линаару освободиться.

Поняв, что так и не усну, я на цыпочках вышла в коридор и прокралась к комнате Штрогге. Тихонько нажала на ручку и заглянула внутрь. Понятия не имею, было ли это очередным вторжением на запретную территорию, но поскольку муж так и не сказал прислуге о своем самочувствии, я решила проверить, все ли в порядке.

В комнате стоял легкий смолистый запах, сосна или кедр, не разобрать. Камин давно прогорел, свечи потухли, единственным источником света осталось незашторенное окно, но уличных огней хватало лишь на то, чтобы очертить силуэты предметов: кровати с балдахином, книжного шкафа, пары кресел в дальнем углу.

Я немного помялась на пороге, чувствуя себя до крайности глупо и странно, потом все-таки шагнула внутрь. Штрогге лежал на спине, закинув левую руку за голову, и, кажется, спал. По-крайней мере, дыхание его было ровным и глубоким, глаза закрыты, тело расслаблено. Уже что-то, по крайней мере, я его не убила своим неумелым лечением.

«Убедилась, что с ним всё в порядке? А теперь иди, иди к себе, не стой столбом посреди чужой спальни», — прошипела я сама себе. Вот только вместо того, чтобы тихонько выйти прочь, я медленно, на цыпочках подошла к окну.

Спальня Штрогге была развернута в другую сторону, и вместо хозяйственного двора и уголка улицы, смотрела прямёхонько в центр города, туда, где над каскадом крыш возвышалась сияющая громада королевской резиденции. Словно завороженная я смотрела на декоративные башенки и высокие стены с десятками окон, освещенные лампами галереи наверху, тонкими ниточками тянущиеся по всему периметру хаотично настроенного, но такого величественного замка. Тонкие шпили, украшенные резными флюгерами, ворота, построенные на старинный манер в память о величественном прошлом. Конечно, ночь, расстояние и морозный узор на стекле съедали детали, но я могла бы описать каждый изгиб лепных украшений или выступ на стене даже с закрытыми глазами.

В этом дворце я провела юность. Он был для меня вторым домом, школой манер, словестным ристалищем, убежищем. Местом, дающим силы, местом, отнявшим всё, что дорого.

— Не спится?

Я резко обернулась. Штрогге по прежнему лежал в постели в той самой позе, закинув руку за голову, и внимательно наблюдал за мной.

— Прости, не хотела мешать, — прошептала я. — Зашла на минуту, проверить, что ты в порядке и… — махнула рукой в сторону окна и мерцающих огней, не в силах озвучить всю ту мешанину чувств, что плескалась сейчас в душе. — Извини, это было глупо и невежливо, я уже ухожу.

В свою пустую холодную комнату, смотрящую на двор, заставленный бочками, коробами и хозяйственными инструментами, назначение которых я даже не представляю.

— Я не прогоняю.

Ни гнева, ни удивления, ни раздражения, наоборот. Штрогге, как и я, словно бы блуждал мыслями где-то очень далеко. Интересно, он действительно спал, когда я пришла или наблюдал за мной с самой первой секунды? Я неловко переступила босыми ногами по полу, пальцы уже озябли, и вверх по ногам пополз холодок. Пришлось запахнуть поплотнее халат, наброшенный поверх ночной рубашки. «Пожелай доброй ночи и уходи, — гневно приказала самой себе. — Ведешь себя просто глупо».

— А что это на тебе надето? — поймала на себе удивленный взгляд мужа. — Не помню, чтобы покупал нечто похожее.

— Жеони принесла, — я провела рукой по простеганной бархатной ткани халата, вышедшего из под иглы очень толковой портнихи. — Она теперь многое мне приносит, можно сказать, почти балует.

— Вот как? — он, похоже, заинтересовался всерьез.

— Твоя экономка сильно переживала эти несколько дней, места себе не находила. А когда ты пришел в себя, обрадовалась, как ребенок подарку, все искала, как бы воплотить эмоции во что-то полезное. Суетиться вокруг мужчины и хозяина дома ей было неловко, вот и… — я виновато развела руками и улыбнулась, чувствуя себя смущенной, — приходится мне пожинать плоды её благодарности.

— Тебе идет, — просто заметил он.

Незатейливая похвала разлилась по груди волной тепла, и я совершенно не понимала, как к этому отнестись. Я привыкла к комплиментам из вежливости или во имя выгоды, всегда могла отшутиться или вернуть любезность говорящему, но со Штрогге все было иначе. Он не стал бы говорить милые светские глупости, его не стесняли рамки протокола и этикета, ему не было нужды заискивать или лгать. Он был слишком прям во всем, что касается демонстрации чувств, как плохих, так и хороших, и это придавало его словам какую-то особенную значимость, к которой еще требовалось приспособиться.

— Сильно болит? — спросила, так и не подобрав ответ.

— Перетерплю.

Он кивком головы указал на кресло в углу.

— Если уж не уходишь, то хотя бы сядь и не загораживай вид.

Я усмехнулась: действительно слишком прям. Однако отказываться не стала, передвинула кресло в проем между кроватью и окном, забралась в него с ногами, кутаясь в мягкую бархатную ткань, как ребенок — в одеяло. Меня тут же охватило забытое ощущение покоя, будто я опять оказалась в своей детской комнате, мне снова шесть лет, я любима родителями и уверена в том, что утро не принесет ничего, кроме веселья и радости. Штрогге неотрывно наблюдал за мной и в который уже раз мне показалось, что ему не нужна никакая магия, чтобы понять, что со мной творится. А вот мне «читать» его было слишком сложно.