Анни Кос – Триумф королевы, или Замуж за палача (страница 16)

— Почему не бросила?

— Потому что не все тут получают удовольствие от чужих мучений. Не все — палачи и преступники, проклятые мифические выродки и ублюдки.

Следующее его движение оказалось молниеносным, а пощечина — оглушительной. В глазах вспыхнуло, голова мотнулась, словно я была тряпичной куклой в руках сердитого, капризного ребенка. Я пошатнулась и впечаталась спиной в шкаф. Колбочки и пузырьки на полках жалобно звякнули, но не успела я прийти в себя, как мощные руки сомкнулись на моей шее, перекрывая доступ воздуха.

В ужасе я вцепилась в мужа, пытаясь освободиться, но куда там: даже раненый он был сильнее меня в несколько раз.

— Ублюдки?!

Голос Штрогге стал хриплым от ярости. Мои ноги скользнули по полу, теряя опору, перед глазами поплыло от нехватки воздуха. Внезапно он отпустил одну руку, позволяя мне вдохнуть, но тут же развернул, бросил животом на стол, задрал юбку и прошелся рукой по внутренней стороне бедер. Бумаги, перья, чернильница — всё полетело на пол. Я взвизгнула, попыталась вывернуться и ударить, но он схватил мое запястье, до боли вывернул руку, прижал так, что я и дернуться не смогла. Жестко развел мои ноги, навалился сверху. Похоже, покрывало соскользнуло с его бедер, я почувствовала, что он уже прижался к моему лону — и тихо, жалобно заскулила.

Из глаз брызнули злые слезы. Дура, дура Сюзанна. С кем ты вздумала бороться, с кем спорить? Сейчас он возьмет тебя прямо тут, как дешевую девку, а потом снова и снова, столько, сколько ему будет угодно. Просто потому, что может, а ты будешь покоряться и молчать, ведь тебе нечего ему противопоставить, кроме раненой гордости.

— Так доходчивее, леди Сюзанна? — его губы оказались у самого моего уха. — Сделать тебя матерью очередного проклятого мифического выродка прямо сейчас?

Тело окаменело, язык прилип к горлу, сердце заполошенно билось раненой птицей. Низ живота свело. Камера, храм, серое покрывало, резкие движения внутри меня — это всё уже было наяву.

— Родишь дочку, — голос линаара царапал и ранил, но не позволил провалиться в беспамятство, — её используют, как племенную кобылу, подкладывая под мужчин, которых она и по имени-то знать не будет. А если сына, то он станет еще одним тайным убийцей на службе короны или наемником для самой грязной работы. На тело твоего ребенка поставят клеймо, едва ты отнимешь его от груди. Любой твой или его неверный шаг будет наказываться на месте, без всякого снисхождения к слезам и крикам. Ты будешь смотреть, как его же магия год за годом разъедает его тело, и будешь знать, что он умрет раньше, чем ты встретишь старость. Сможешь тогда взглянуть в его глаза и назвать ублюдком?

Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать его довести угрозу до конца, и холодея от ужаса. Он был готов сделать это, его отвердевшая горячая плоть вжималась в меня слишком ощутимо. Чтобы окончательно меня унизить достаточно одного движения, и пяти минут торопливых грубых рывков — чтобы заставить молчать на много месяцев вперед. Но Штрогге ослабил хватку, выпрямился надо мной, тяжело дыша. Я тихонько всхлипнула, размазывая по лицу слезы облегчения, и сползла на пол, кутаясь в юбки, словно они могли меня защитить.

— Ты — маленькая, надменная, избалованная девчонка, — припечатал Максимилиан. — Ничем не лучше ни своего дяди, ни всей его своры. Если не желаешь ходить по собственному дому, пугаясь любого шороха, постарайся не делать врагами тех, кто не хочет ими быть.

Он наклонился, подхватил с пола покрывало и вышел прочь, хлопнув дверью.

***

Едва шаги мужа стихли, я опрометью бросилась в свою комнату, закрыла двери и привалилась к ним спиной, унимая дрожь.

Вот полоумная, выбрала место и время, чтобы разбрасываться оскорблениями! Знала же, кто передо мной, почему не сдержалась? Для вполне заслуженного гнева вполне хватило бы того, что я без спроса сунулась на его личную, истинно мужскую территорию: влезла в финансы, бросила на себя тень подозрения в воровстве и найме убийц. Надо было остановиться на этом, не ухудшать и без того слабую позицию, проявить пусть показное, но всё-таки смирение!

Я в отчаянии сползла на пол и зло ударила кулаком доски паркета. У меня был один, и тот призрачный, шанс наладить хоть какое-то общение с этим человеком, а я с треском его провалила. Отлично, Сюзанна Виктория, сказывается опыт придворной жизни, наставники могут гордиться вашим острым язычком и тонкостью манер.

Сердце никак не желало успокаиваться, низ живота тихонько ныл, хотя ничего непоправимого не случилось. И всё же… Закусила губы, сдерживая рвущиеся из глубины души воспоминания. Наши прогулки с Карлом, осторожные прикосновения рук, губ, его дыхание на моей щеке, пальцы, поправляющие выбившийся на ветру локон. Страсть в его глазах, восторг любования сокровищем из плоти и крови. И трепетную нежность, осторожность, тревогу: не навредить бы, не испугать. Ему и в голову бы не пришло ударить, только любить… Милый, милый Карл, почему же мы были так глупы и нерешительны? Даже если однажды я найду способ восстановить справедливость и обрести свободу, выбрать среди всех мужчин Лидора тебя одного, в наших ласках всегда будет горький привкус этого утра.

Некоторое время я просидела неподвижно, вслушиваясь в тишину, затем встала, на негнущихся ногах подошла к зеркалу. Щека еще горела от удара, но, кажется, синяка не останется. Повезло.

Я приложила к лицу мокрое полотенце. Понять бы теперь, как вести себя дальше.

Экономка по обыкновению постучалась, когда пробило восемь часов. Я пустила, настороженно ожидая порцию нравоучений или чего похуже. Но Штрогге, по-видимому, решил пока оставить ссору в секрете от слуг: фрои Жеони была в приподнятом настроении и болтала без умолку. Фрове очнулся, фрове занялся делами, фрове отлично себя чувствует, фрове велел отменить визит врача. Фрове то, фрове сё, кудахчет, будто наседка над цыпленком, а между прочем этот невинный птенчик запросто мог изнасиловать меня на рассвете, пока она мирно досматривала свои куриные сны.

Моего подавленного настроения не смогли исправить ни массаж, выполненный сегодня с особым старанием, ни искренние слова благодарности за заботу о хозяине и то почтение, которое сквозило теперь в каждом её жесте. Наконец, заметив, что на моем лице уже десять минут как застыла кривоватая вымученная улыбка, экономка поинтересовалась моим состоянием.

— Голова болит, — почти не соврала я. — Не выспалась.

— Я подам завтрак сюда, — с готовностью отозвалась Жеони, зашнуровывая последние тесемки на корсаже платья. Сегодня оно было из синего атласа, отделанного тончайшим белым кружевом, прекрасно оттеняющее мои глаза и волосы. Изящное, элегантное, раза в два дороже того, что было мне вручено в первый день замужества. И надетое совершенно зря: не для кого стараться. И логика, и женская интуиция советовали не попадаться на глаза мужу, пока его гнев не поутихнет.

— Фрои Жеони, а есть в доме нитки, пяльца и белая ткань? Думаю, сегодня я останусь в комнате, уделю время вышивке и молитве.

Её глаза одобрительно сверкнули: скромная хозяйка, отступающая в тень, едва муж встал на ноги, явно была ей понятнее и ближе, чем требовательная дочь герцога.

Надменная и избалованная, как сказал Штрогге.

Слова, брошенные в гневе, ранили больнее, чем пощечина и принуждение. Когда судейский известил меня о приговоре: обет молчания и заточение в келье до конца жизни или брак с низкорожденным, я без колебаний выбрала второе. Я не желала близости с мужем, но смирилась с тем, что она случится. После свадебной церемонии не сомневалась: будет грубо, жестко, по его правилам, без траты времени на ласки или чувства. Решила, что это можно пережить, забыть или превратить в ненависть, из которой куется оружие. Но чувствовать себя жалким ничтожеством в глазах еще более презренного ничтожества? На это я согласия не давала.

Я прикусила губу и зло ткнула иглой в ткань шелкового носового платка. Под моей рукой, словно в насмешку, распускались многоцветные желтые бутоны — аллегория зарождения новой жизни, благословение неба и доброе предзнаменование новобрачным.

Пожертвую его храму, решила мстительно, а еще лучше — попрошу Жеони это сделать. Пусть мой образ благодетельной и милосердной жены станет поводом посплетничать с приятельницами. Сейчас добрая молва и симпатия окружающих пойдут мне только на пользу, ведь пока я никто и звать никак. Вряд ли одобрение женщин или служителей храма повлияет на мнение Штрогге обо мне, но хорошая репутация — это долгосрочный вклад, а не сиюминутный выигрыш у наперсточника.

Наступивший день наполнил дом звуками. На заднем дворе Лилли бранилась с зеленщиком, Джейме разгружал привезенные торговцем дрова, с первого этажа доносился приглушенный разговор экономки и трубочиста: по мнению Жеони камин в приемной комнате тянул хуже обычного и нуждался в чистке. С крыши капало, выглянувшее солнце растапливало и без того сырой снег. Где-то под полом тихо шуршала мышь, неистребимый спутник любого уютного и теплого жилища.

Из соседней комнаты — комнаты Максимилиана — не доносилось ни звука.

Я встала, на цыпочках подкралась к стене, разделяющей наши спальни, прижалась ухом — тишина. Если вы, леди Сюзанна, надеетесь, что он там мечется из угла в угол, ломая от расстроенных чувств мебель и обдумывая, как бы наладить общение с собственной женой, то вы просто дурёха почище многих свинопасок. Раздраженно фыркнула, вернулась в кресло под окном и вновь принялась за работу.