Анни Кос – Стена между нами (страница 48)
— Да, но…
— Остальное вас не касается. Выйдите все, кроме госпожи Лиан.
— Владыка, её надо заключить под стражу. Кто знает, чем еще она может быть опасна?
— Вон, я сказал!
Несущие пламя переглядываются, потом неспешно встают и выходят. Грейнн и Кеган смотрят на меня с тревогой, Мика — с сочувствием, Брейди и вовсе закусывает губы, похоже, он винит себя не меньше моего.
— Все выйдите, — повторяет Дорнан, глядя на замершего в кресле Айонея.
— Силенок не хватит меня выставить, — неожиданно насмешливо отзывается сехеди. Показное почтение по отношению к Дорнану тает, как утренний туман.
— Это мои покои.
— А это моя жизнь, мой народ, мой владыка и его избранная. Ты всерьез думаешь, что я оставлю её тебе на растерзание?
— Я правитель этого народа. И твой тоже, кстати. И не потерплю неповиновения.
— Ты влюбленный мальчишка, а влюбленности свойственна слепота. Не хочу видеть, как ты совершаешь ошибку, а потом всю жизнь маешься из-за этого. Да открой ты глаза: девчонка могла промолчать сегодня, мы бы ничего не заподозрили! Спасла бы и себя, и свое положение. Не знаю, чем бы кончилось дело на юге, но она бы точно уцелела. Однако она рассказала, дав нам самое ценное, что могла, — правду.
— Мне благодарить её надо? На колени стать? — нехорошо щурится алти-ардере.
— Выслушать для начала.
Лхасси подходит к столику, берет один из бокалов, наливает в него воды, почти силой заставляет меня сделать несколько глотков. Дорнан больше не возражает и не пытается вмешаться, просто наблюдает за происходящим. Не смотрит на меня даже мельком, словно я стала ему противна. Айоней отходит в сторону, делает приглашающий жест рукой, мол, начинайте уже, а я полюбуюсь.
Кошмар, дурной сон какой-то, насмешка судьбы и ярмарочное лицедейство, смешанное с медленной казнью.
— Дор… — голос срывается.
— Почему. Ты. Не. Рассказала. Сразу, — чеканит слова владыка. — Какой проклятой бездны, Лиан?! Я же просил!
— Боялась, — всхлипываю, чувствуя, как прорывается запертая разумом плотина эмоций. — Сперва — что предам людей, затем — что совершаю ошибку, идя наперекор воле старших. Потом — твоего гнева. Мы же с совершенно не знали друг друга, да наши встречи можно было на пальцах одной руки пересчитать! Конечно, я боялась! Откуда мне было знать, что кара несущего пламя, великого и могучего владыки целого народа, не падет на мою голову, узнай ты об обмане?
— Я хоть раз поднял на тебя голос? — он почти рычит. — Тронул пальцем? — Мотаю головой, горячие слезы чертят на щеках дорожки. — Высмеял? Унизил? — Нет, нет, нет. — Так почему? — Он отходит к столу, в ярости сметает с него разложенные бумаги. — Боги, Лиан! — Владыка со стоном обхватывает голову, склоняется в муке, почти касаясь лбом столешницы.
— Я боялась потерять тебя! — выкрикиваю так, что, кажется, стекла звенят. — Малодушно, наивно! Да! Трусливо надеялась, что ты никогда не узнаешь, что я справлюсь сама, что в моих силах оградить от беды и свой народ, и твой тоже. Я ошиблась! Ужасно, кошмарно, жутко ошиблась. Почти во всем, что делала…
— Самонадеянная, наглая, глупая человеческая женщина!
— Да! Такая, какой меня создали Прародители, жизнь и я сама. Такая, какую ты выбрал из десятков других. Выбрал сам, с открытыми глазами и легким сердцем. И та, кто полюбила тебя! Вопреки воспитанию, учению, самой своей сути!
Он поднимает голову, смотрит в упор, край зрачка светится белым пламенем. Ему больно. Его мир рушится и кровоточит, замерзает под ураганным ветром, но где-то там, под неподъемной тяжестью разочарования тлеет искра надежды, крохотный уголек понимания.
— Так полюбила или предала? — глухо спрашивает он, цепляясь не то что за соломинку — за волосинку.
Всхлипываю от облегчения и злости одновременно. Как же легко потерять это, как просто затоптать пламя, связавшее нас! Одно неверное слово — и всё пойдет прахом, если уже не пошло.
Подхожу, несмело протягиваю руку, касаюсь его ладони. Он вздрагивает от этой нехитрой ласки.
— Решать тебе, но я никогда бы не навредила тебе, Дор. Ни за что на свете. Скорее бы убила себя.
Он сжимает мое плечо. Больно сжимает, явно не рассчитав силы. Подтягивает вплотную, склоняется, касаясь лбом моего лба.
— Я запретил тебе даже думать об этом.
— Это было вчера. Сегодня тебе может быть всё равно.
— А похоже, что я равнодушен? — выдыхает он сквозь зубы.
— Нет, но я боюсь даже поверить в то, что это не просто гнев.
От напряжения он даже на миг прикрывает глаза, из горла вырывается тихий рык.
— И ты думала, что всё исправишь, отказавшись от брака?
— Да.
— Пустоголовая, сумасшедшая, эгоистичная, совершенно невыносимая! Вырвала бы мне сердце, милосердней было бы. Ты понятия не имеешь, каково мне сейчас.
— А какой у меня еще был выход?
— Довериться мне?!
— Но Риан сказал…
— Я убью его, — почти шипит он. — Разорву своими руками. Заставлю проглотить каждое произнесенное слово!
— Дор, — меня трясет. — Плевать на киссаэра. Если тебя не будет рядом, мне на все плевать, понимаешь?
— Нет. И да. Я даже себя понять не могу, куда уж в твои мысли проникнуть… Ты куда более жестока, чем хочешь казаться. Как я должен был жить без тебя? Как должен жить теперь, получив удар в спину? Ты об этом подумала?! — Он наступает на меня, оттесняет назад. Вихрь его эмоций так силен, что у меня голова кружится. — Не смей мне лгать! Никогда больше. Ни при каких обстоятельствах! — Его руки ложатся на мои щеки, не позволяя отвернуться, скользят по шее, кажется, одно неверное движение — и он сломает меня, как тростинку. Вот только я чувствую, что пальцы алти-ардере вплетаются в мои волосы в неистовой, исступленной ласке.
— Если только у нас будет шанс… Только правда. Только честность. До самого конца.
Я и сама сжимаю его плечи, боясь отпустить даже на миг. Пол уходит из-под ног, комната вращается в диком танце, теряя очертания.
— Поклянись, Огонек. Пообещай, что никогда больше не предашь меня. Потому что второй раз я уже не прощу.
— Клянусь жизнью!
Он закрывает глаза, судорожно прижимает меня к себе.
— Глупая человеческая женщина…
— …моё крылатое чудовище.
Я прячу лицо у него на груди, как маленький ребенок, испугавшийся грозы, слушаю бешеный стук сердца, вдыхаю запах раскаленного камня и морской соли. А Дор гладит меня по волосам, так и не разжав объятий, не позволяя отступить и высвободиться.
Как же хорошо! Пусть держит вот так всю жизнь.
Всхлипываю, впиваюсь пальцами в тонкую ткань его рубашки. Не хочу плакать, но не могу остановиться, слишком долго копились эти страхи, слишком сильну облегчение. Слабость? Ну и бездна с ней, я все-таки женщина, а не воин, дракон и правитель.
— Ну всё, всё, — шепчет Дор мне на ухо. — Успокаивайся, Огонёк. Нет того, с чем мы не справимся, если будем вместе. Верь мне. Ты моё безумие, мне всё равно уже не излечиться от тебя. Ты яд, проникший в мое тело и разум. И ты же воздух, которым я дышу.
— Не говори так, я всего лишь человек. И не отпускай.
— Нельзя отпускать тех, кого любишь. Никогда.
Он заставляет меня поднять голову, поцелуем стирает слезы с моего лица.
На мгновение для меня всё меняется, я словно впитываю каждую его мысль, ловлю каждый вздох и удар сердца. А еще я вижу свет. Не глазами, скорее внутренним зрением: неосязаемый, то такой яркий! Истинное пламя ардере, истинное пламя Дорнана.
— Кхм…
Вздрагиваю, только сейчас вспомнив, что вообще-то мы не одни. Дор нехотя ослабляет хватку, оглядывается.
— Жаль прерывать вас, — замечает сехеди, — но если эту проблему вы решили, но, увы, остальные никуда не исчезли.
— И начать придется с того, что вы, госпожа Лиан, проявили удивительную даже для человека недальновидность. Нельзя было сознаться в более подходящей обстановке? — Он встает, разминает плечи и принимается ходить по комнате. По рунам на коже прокатываются волны света, выдавая крайнюю степень взволнованности. — В узком кругу друзей, а еще лучше — наедине? Это же уму непостижимо: несколькими фразами настроить против себя стольких ардере! Порой я забываю, как импульсивны, несдержаны и торопливы люди, и каждый раз вспоминаю об этом слишком поздно.
Он закладывает руки за спину, отворачивается к окну, за которым разгорается рассвет.
— Вы же понимаете, что не можете теперь оставаться во дворце? Да и на отборе тоже. Несмотря на то, что предупреждение оказалось своевременным, недоброжелателей у вас сейчас в разы больше, чем друзей.
— Бездна, — выдыхает сквозь зубы Дорнан.
— Факты упрямы, мой владыка, — сухо продолжает сехеди. — Обвиненная в предательстве не может быть вашей спутницей. По крайней мере, пока не очистит свое имя. И, честно сказать, я пока ума не приложу, как это сделать.