Аннэр К. – Кружево неприкаянных (страница 11)
Стайк снова поднимает бутылку, повторяя цепь изящных движений, самогон некоторое время льётся, но потом струя иссякает, и только несколько капелек падают в открытый рот… Стайк замирает в этой позе. Паша прислушивается.
– Недолёт, – говорит он не то утвердительно, не то вопросительно…
Стайк как бы чувствуя что‑то, жестом останавливает его… и спустя мгновение издаёт прерывистые весьма специфические звуки и… запах.
Стайк замер, некоторое время молчит, осознавая случившееся.
– Хотел «пук», а получил «как», – философски оценивает он ситуацию.
– Перелёт! – Паша смотрит на Стайка. – Прямо в штаны, а там не отстегнуть…
– Да, – говорит Стайк, пытаясь осмотреть себя ниже пояса.
Отстёгивает передний клапан флотских штанов, обнажая трусы.
– Ссать в них удобно, а срать не очень – подытожил он исследования.
– Надо их передом на зад одевать, – изрекает Паша.
Он хочет ещё что‑то сказать, но закашливается и садится на землю… затем валится на бок. Он ещё как бы смеётся, но это спазм… и боль раздирает грудь… живот.
А Стайк опять дрищет, прямо в штаны. Паша слышит, сквозь боль пытается смеяться, но вместо смеха его рвёт, Паша переворачивается на живот и теряет сознание…
Обосранный матросик и облёванный студент вначале были отправлены в медвытрезвитель, поскольку воняло от них, но когда начался очередной приступ… И у того и у другого уже ничего внутри не осталось, ни пищи, ни самогонки, ни воды, ни желчи, но организм яростно пытался извергнуть из себя что‑то ещё, как будто отторгая даже саму плоть свою … Их откачали…
Шланг в рот, к шлангу воронка, в воронку воду, вода льётся внутрь, потом изрыгается наружу, потом небольшой перерыв на отдых и снова: вода – рвота… и так много раз… потом… Потом уколы, капельницы.
До Печенги они добрались через три дня. Солнечная тундра, сопки, а дальше море, которое никогда не замерзает.
«Разве не знаете, что вы храм Божий,
И Дух Божий живёт в вас?
Если кто разорит храм Божий
Того покарает Бог: ибо храм Божий свят;
А этот храм – вы»
Дом
Катенька приехала на новой машинке… Вот она, прямо под окном поблёскивает фарами в луче солнца, проникшего сквозь высокие сосны. Они здесь везде, до самого моря – где солнце на закате погружается в воду, где лес обрывается песчаным откосом создавая берег, где волны набегая на него обнажают каменные глыбы красного гранита со странным названием рапа‑киви… что в переводе с финского – гнилой камень.
На нём в Питере «Медный всадник» – Царь Пётр на коне растоптал змею, из него колонны Исаакиевского собора и монолитный «Александрийский столп» – в землю не врыт, на фундаменте стоит на Дворцовой площади Санкт‑Петербурга, в этот гранит «одета» Нева, все реки и каналы Великого города… колыбели…
Фундамент дома, кстати сказать, вот этого…
Рапакиви
Этот «финский камень» добывали и добывают в России возле «исконно русского» города Выборга… Viipuri, что означает – святая крепость.
Как‑то Василий, который жил где‑то на первом этаже, притащил на санках за несколько раз несколько плит этого камня – «вот, на памятники, всем хватит…» – он на кладбище работал словорубом… – дословное описание его таланта: рубить в камне буквы, составляющие простые, ясные слова… связанные со смертью и памятью… иногда он сам и придумывал эти слова.
Первая плита легла на могилу Ванды.
Елизавета Карповна никогда даже не пыталась искать, где похоронена Ванда, но ей прислали письмо, примерно такого же содержания, как и про папу, что вот, дескать, виноваты тогдашние сотрудники нашего ведомства, что можно компенсацию как незаконно уволенной и что похоронена она на кладбище возле города Кокчетава…
Елизавета Карповна поехала туда… Вот уж никогда не думала вернуться в эти края… Развалины, пыль… а дальше камни… степь… травы пахучие… Ничего не осталось от целого посёлка…
Обошла кладбище… обошла то, что было кладбищем, обошла то, что могло бы быть кладбищем… какие‑то столбики… железяки покорёженные… ни крестов, ни надписей, ни могил…
Ничего.
Тогда она просто опустилась на колени посреди дороги, положила ладони на землю и сжала их… Вот то, что осталось в руках и похоронила потом возле дома, а на гранитной плите, закрывшей это место, Василий вырубил…
Незадолго до ареста Ванда сказала дочери, что если произойдёт так, что она уйдёт и не вернётся, то надо будет сразу же уехать к тёте Мусе, но об этом никто не должен знать. А Еля спросила: «Куда ты уйдёшь?» Мама посмотрела на неё пристально, хотела что‑то сказать, но вместо этого нежно поцеловала и вышла из комнаты… Стало темно… затихли мамины шаги и вдруг Елечка как бы увидела, что она как будто в каком‑то как бы маленьком цирке и откуда‑то сверху, но не очень далеко, смотрит на арену, а там, на арене, женщина в платье, какие уже давно не носят. Женщина махала рукой и приветливо улыбалась. Она не была похожа на мамину подругу тётю Мусю, но Еля знала, что это она и это то место, где ей не будет страшно.
Еля всё сделала, как велела мама: утром, после ареста, пока все ещё спали после ночных волнений, она незаметно, как ей казалось, вышла из дома и без каких‑либо приключений доехала до Питера, села на трамвай, пришла к двери… почему‑то не стала звонить, а обернулась… по лестнице медленно поднималась пожилая женщина с литровым молочным бидончиком в руке… женщина подняла голову, идёт медленно, но не остановилась, а когда поравнялась с Елей очень тихо прошептала, прямо в ухо: «Всех увезли, возвращайся. Я не могу тебя приютить, боюсь соседей – и тебя, и меня заберут… революционэры». Еля молча развернулась и отправилась домой. В пригородном поезде, когда прислонилась головой к окну и закрыла глаза, она снова оказалась в том месте и женщина снова помахала ей рукой и снова… улыбнулась. Еля хотела сказать, что та обманула её, но в это же мгновение поняла, женщина на самом деле прощалась… вот она улыбнулась и исчезла, растворилась в светлом пятне арены. Очень странно: мама, папа, все лучшие друзья – революционеры, папу арестовали – революционеры, папу, маму и тётю Мусю увели революционеры, а самый громкий и радостный праздник – праздник Октябрьской Революции, которую сделали эти самые революционеры. Еле 13 лет, как понять всё это?
Когда построили дом, услышав от мужа, что надо кого‑то в него заселить для «обживания», Ванда тотчас написала письмо финско‑карело‑коми‑ижемским‑зыряновским родственникам с просьбой прислать кого‑нибудь, кто захочет жить в Петрограде. Приехала Надя Терентьева с мужем и… произошла февральская революция.
Revolutiо
Вообще‑то ижемцы очень практичны, здравомыслие – одна из основных национальных черт. Откуда среди них появилась такая Ванда‑революционерка? И куда исчезла Паничка, симпатичная смышлёная девушка с ясными лучистыми глазами?
Храм
Стаканчики позвякивают на столе, репродуктор о чём‑то хрипит с перерывами, народу в вагоне – Стайк да Паша.
«Воевали как нигде – зло и отчаянно, так и положено морякам. Ни немцы, которые враги, ни англичане, которые союзники, не могли ни понять, ни объяснить – почему, если в бой, то снять каску и надеть бескозырку, почему не жизнь свою спасать, а кусок красной ткани, если она называется «флаг». это у них: «война, войной, а обед по расписанию», а наши дрались не жрамши не спамши, в любое время и в любом месте.»
Отличник боевой и политической подготовки Стайк бодро рассказывает студентику Паше героическую историю края, шпарит и шпарит… как будто книжку читает.
«Англичане, согласно инструкции Британского адмиралтейства не отстаивали свои транспорты, а сами же топили их – «расстреливать и добивать все повреждённые противником транспортные суда».
Самая страшная трагедия постигла конвой PQ‑17. 34 транспорта и 21 корабль эскорта шли под прикрытием двух линкоров, шести крейсеров, авианосца и девяти эсминцев.
Огромные силы! Но вот 5 июля англичане узнали, что в море вышла немецкая эскадра в составе линкоров «Тирпиц», «Адмирал Шпеер» и группы миноносцев. И Британское адмиралтейство сразу отозвало все свои корабли прикрытия, а транспортным судам предоставило «право самостоятельного плавания» в советские порты одиночным порядком, без охранения, курсами по своему усмотрению.»
– А что делают наши?