Анне Провост – Падение (страница 24)

Продолжать она не стала. Какое-то время мы молча думали о Кейтлин.

Почтальон принес открытки от Арно и от Мумуша. «Радуйся, что ты в холмах, – гласила первая. – Здесь дышать нечем». В открытке Мумуша была лишь пара слов – «С солнечным приветом», что меня не удивило: он любил все делать быстро и наверняка черкнул это за едой или за телевизором. Я приколол открытки к обоям, но отвечать не стал.

На третий день я отправился в Монтурен. Повсюду я чувствовал на себе обжигающие взгляды прохожих и боялся, что меня узнают. Завидев в супермаркете знакомых, я быстро отворачивался и отходил подальше. Если кто-то все же восклицал: «Лукас! Сколько лет, сколько зим!» – я избегал смотреть ему в глаза; неуютно было сознавать, что все всегда знали больше меня. На улице я не снимал бейсболку и солнечные очки, которые купил на оставшуюся от продажи картины выручку.

По пути домой, перейдя через утес Шаллон, я принял еще одно решение. В тот вечер я лег спать еще до захода солнца, положив под подушку старый будильник деда, и быстро уснул под его монотонное тиканье.

Будильник зазвенел в четверть пятого. Я проснулся от его механического дрожания: заглушаемое подушкой и моей головой, оно было слышно только у меня в комнате. Бесшумно оделся, спустился на кухню, выпил пару стаканов молока, а выходя из дома, как можно тише закрыл за собой дверь.

Погрузив на дедову тачку заготовленные дрова, я направился в монастырь.

Во дворе было тихо. Разглядывая здание монастыря в утренних сумерках, я пытался прикинуть, за каким из десятков окон спит Кейтлин. Если в монастырском корпусе стояла мертвая тишина, то сад был полон жизни. Птицы в кустах щебетали вовсю, умолкая, только когда я проходил мимо.

Я уверенно прошел к стоящему с краю заброшенному флигелю. Когда-то он служил складом, а теперь, я знал, практически пустовал. Я с силой надавил на трухлявую дверь, разостлал на полу валявшийся внутри кусок полиэтилена и штабелем сложил дрова у стены.

Не знаю, сколько раз я ходил туда-сюда. Работал я без продыху. После стольких дней изнурительной колки дров на жаре таскать их по утренней прохладе было легко. Я видел, как рождается новый день, как по дороге проезжают первые грузовики. Остановился я, только когда перетаскал все. К тому же сестра Беата вот-вот должна была проснуться к утренней мессе.

Ну а в полдень к нам пришли из полиции сообщить, что нашли на складе телевизор и бензопилу, соответствующие моему описанию: телевизор с изображением, но без звука, и бензопила марки «Штиль», красная с черной рукояткой, в хорошем состоянии, но без цепи. В тот же день – это была суббота – телевизор уже стоял у нас на кухонном столе.

Бензопилу занесли прямо в кузню. Я хорошенько протер ее тряпкой, приложил цепь к зубцам, чтобы проверить, все ли на месте, и внимательно осмотрел сломанное звено. Время было послеобеденное, около двух, вокруг пахло плавящейся смолой и чирикали воробьи, повздорившие на крыше кузни. То и дело оттуда доносилось поскребывание и царапанье их лапок и напа́давших на гофролист веток. На полке над верстаком бормотало старое радио.

С утра я собирался наколоть еще дров, но теперь, когда у меня была пила и я надеялся вскорости ее починить, я не мог заставить себя взяться за топор. Взамен я решил связать в охапки хворост для растопки. Распахнув настежь дверь кузни, я сновал туда-сюда с веревкой и связками хвороста, засовывая их на стропила для просушки. Закончив, я принялся выметать палые листья и прислушался к голосам на радио.

Программа называлась «Резонанс»: слушатели звонили ведущему и высказывали свое негодование по любому поводу – будь то мусор на улицах, разбитые телефонные будки, ночной шум, хамство чиновников и так далее. Я насторожился, когда женский голос упомянул Сёркль-Менье.

– Тут ведь не только арабы живут. Мы тоже, и нам приходится каждый день смотреть на это уродство…

Услышав ответ ведущего, я тут же успокоился.

– Вы считаете, что трамвайные остановки в вашем районе выглядят хуже, чем в центре? – уточнил он.

– И еще уличное освещение. В центре фонари на красивых столбах и со стеклянными плафонами. А здесь – обычные лампы, такие, знаете, трубки, от которых голова болит, – нудила женщина.

– Может быть, это потому, что у вас такие фонари тут же разобьют?

– Ну вот, вы сами подаете людям идеи. Вечно одно и то же. Если нам так уж захочется побить фонари, то мы и до центра не поленимся дойти!

Я вымел листья наружу, но ветер грозил задуть их с дорожки обратно внутрь, и я сдвинул охапку к лимонному дереву, тут же обдавшему меня острым запахом.

Потом я отправился в Монтурен, чтобы починить пилу. Перед этим я порылся в дедовом секретере, надеясь обнаружить чек или гарантию. Через час безуспешных поисков я решил, что нужная бумажка сгинула в материном костре, и стал листать городской справочник в поисках магазинов, торгующих бензопилами. Их оказалось всего три, и я их один за другим обошел.

В первом хотели сначала рассчитать стоимость ремонта, но сотрудник, который этим занимается, оказался в отпуске, во втором доставки запчастей пришлось бы ждать три недели, а в третьем потребовали доказать, что пила была куплена у них. Несолоно хлебавши я вернулся домой и от нечего делать занялся телевизором, который по-прежнему молчал.

Я снова открутил заднюю панель и попробовал залезть в блок с табличкой «Опасно! Вскрывать только специалистам». За пластмассовой крышкой оказалось переплетение проводов; на то, чтобы определить причину поломки, ушло больше часа.

Восстановив в конце концов звук, я недосчитался шурупа от задней панели, пришлось опять прибегнуть к помощи старого ротатора. Я снял полиэтиленовый чехол, защищавший аппарат от пыли, и стал искать подходящий шуруп. Заметил один сбоку чернильного валика, а откручивая его, вспомнил, что уже свинтил такой с противоположной стороны, вечером после визита к Надин. Поэтому я не удивился, когда валик с глухим стуком упал в корзину для бумаг. Я прикрутил заднюю панель на место, но, чувствуя легкую вину из-за развалившегося ротатора, решил еще поискать шуруп. Я лег на живот и долго вглядывался в катышки пуха и пыли под кроватью, пока не обнаружил шуруп в щели линолеума. Вытащив валик из мусорной корзины, я стал прилаживать его обратно – и тогда заметил проступающие на нем буквы. Я наклонил валик под таким углом, чтобы легче было разобрать черное на черном. Буквы были отзеркалены, и я подошел к зеркалу.

Яснее всего проступал крупный заголовок: «Масштабы Аушвица сильно преувеличены». Текст под ним прочесть было сложнее, потому что я смазал краску пальцами, но можно было разобрать, что речь идет о возвращении из концлагеря группы еврейских детей. Я увидел слова «Сент-Антуан» и «1945».

Я завернул валик в полотенце, которым до этого вытер руки, и, держа его за края, вышел из дома.

Где искать Кейтлин, я понятия не имел. Решил начать с трапезной, но забыл об осторожности и пошел кратчайшим путем – мимо гусятника. Гуси, конечно, всполошились, и я остановился, чтобы не раззадорить их еще сильнее.

В дверном проеме показалась Рут – высокая женщина в спортивной одежде. Я кивнул в знак приветствия, но не сдвинулся с места, пока она не подошла ко мне.

Рут смотрела на меня прищурившись: наверное, Кейтлин рассказала матери о наших встречах, и теперь она искала во мне знакомые черты.

– Лукас, – сказала она.

Темные брови придавали Рут суровость, и я вспомнил, как в детстве мне при виде ее казалось: сейчас меня накажут. Я не знал, что сказать. Она скользнула взглядом по валику у меня в руках.

– Кейтлин дома? – спросил я.

– Кейтлин сильно на тебя рассердилась, – ответила она.

– А я на нее, – выпалил я.

Рут улыбнулась уголком рта. Наверное, думала: ссора ссорой, а тут, на всеми забытом холме, где никогда ничего не происходит, друг от друга нам никуда не деться. Она повернулась в четверть оборота – как часто делала Кейтлин – и махнула рукой:

– Она занята розами.

Я пошел, куда она показала, и нашел Кейтлин у стены плетистых роз. Она срезала поникшие бутоны и бросала их в ведро.

– А-а… – протянула она, скосив на меня взгляд, и тут же вернулась к своему занятию.

Я неловко стоял на месте, боясь смазать буквы на валике.

– Я кое-что нашел.

– Да ну?

– Вот, в полотенце.

Она опустила руки.

– И что это?

– Это валик из ротатора моего деда.

– Прекрасно.

Я собирался высказать ей все. На этот раз я был готов. В последние дни я почти ни о чем другом не думал. Я не хотел откладывать или мямлить – я знал ответ. Раньше мне было стыдно – сначала из-за собственного неведения, потом за деда. Его новый образ столкнулся со старым, и это было больно. Но текст на валике выставлял все в другом свете.

Я заговорил – ровно и спокойно, голос у меня не дрожал:

– Ты сказала, что дед отправил на верную смерть пятнадцать детей. Это ложь. Все они вернулись.

Она замерла, потом обернулась. С грохотом бросила садовые ножницы в металлическое ведро.

– Они могли умереть, – бросила она. – Даже не так: они должны были умереть. Война шла к концу, Лукас. Немцам просто не хватило времени на то, чтобы отправить их в газовые камеры. Не успели.

– Но почему ты тогда говорила, что…

– Им повезло. Это не отменяет гибели шести миллионов других!

Она повысила голос, но мне удалось сдержаться. От этого мне казалось, что мои слова убедительнее.