Анне Провост – Падение (страница 22)

– А при чем здесь сестра Беата?

– Сестра Беата? – испуганно переспросила мать. Она выпрямилась, как если бы кто-то поскреб ей ногтями спину. – С кем это ты разговаривал? Что, опять побывал у Надин?

– При чем здесь сестра Беата? – настойчиво повторил я.

Она двумя руками заправила волосы за уши – тем же движением, что и утром у костра, – и уткнулась взглядом в стол.

– Монахини распределяли пайки. Из монастыря еду доставляли в школу, детям. Но часть продуктов монахини прятали. Твой дед об этом знал.

– Откуда? От сестры Беаты?

– Он сам видел. Из слухового окна своей спальни. Когда врачи сказали, что этой смерти можно было избежать, дедушка донес немцам. Он заболел от горя, Лукас. Больные от горя люди способны на дикие поступки.

– Пайки предназначались евреям, – сказал я.

– Да. Монахини прятали у себя полтора десятка еврейских детей. Потому еды и не хватало.

– И что случилось потом?

– Немцы поставили к стенке пять монахинь. Показательный расстрел.

Вокруг моей головы кружились комары – слетелись, видимо, на запах крови. Я не отгонял их.

– Сестра Беата так и не простила твоего деда, – вздохнула мать.

На кухонных окнах не было занавесок. За стеклом зияла тьма. Огни монастыря уже погасли. В ветвях деревьев шумел ветер. Я устал и хотел спать.

– И ты сожгла все, что об этом напоминало?

Она кивнула, опустив глаза.

– Это такое облегчение, – хрипло сказала она. – Стало так… чисто.

Мать пощелкала зажигалкой, пока из нее не вырвался длинный язык пламени. Она уменьшила огонь и, воспользовавшись случаем, прикурила очередную сигарету.

– Я думала, теперь, после его смерти, смогу с ним примириться. Но ничего не вышло.

Ее слова прозвучали так печально и безнадежно, что тут же согнали с меня сон. Я ничего не спрашивал – просто ждал.

– Это все те дрова, они сбили меня с толку, – сказала она.

– Дрова?

– Ну которые он складывал для сестры Беаты.

– И что?

– Я снова задумалась. Почему он оставлял ей дрова? Просил прощения? Или было еще что-то? Я уже два дня мучаюсь этим вопросом.

Мать теребила золотистый кулон у себя на шее. Она натянула цепочку до подбородка, потом отпустила; кулон бесшумно упал обратно. Из-за дыма воздух между нами казался осязаемым. Я не отрывал взгляда от горящего кончика ее сигареты.

– Я покопалась в его коробках. Не стоило этого делать. Вот что я нашла.

Она вытащила из-под стопки фотокарточку. Та лежала лицом вниз, словно мать не хотела случайно зацепиться за нее взглядом. На пожелтелом обороте изящным почерком было выведено: «Феликсу от Паулы». Мать перевернула фото: окаймленная белой рамкой, на меня смотрела незнакомая девушка с маленькими глазами и узким лицом.

– Ну? Узнаешь? – спросила мать.

Как я ни старался, голова была словно набита ватой. Каждый удар сердца отзывался болью в верхней губе. Хотелось прилечь, чтобы подумать.

– Паула – так звали сестру Беату. Это она – до пострига.

Я молчал. Потом встал и пошел наверх, двигаясь медленно и осторожно. Ноги налились тяжестью и не желали отлипать от земли. Я был как полуживое насекомое, которое ползет оттого, что так велит инстинкт, а не оттого, что хочет куда-то попасть. На верху лестницы я оглянулся – не остался ли после меня склизкий след.

Мать кое-что вспомнила и окликнула меня.

– К тебе приходила Кейтлин, – сообщила она из-под лестницы. – Целых четыре раза. Наверно, что-то срочное.

– Кейтлин? – повторил я, словно слышал это имя впервые.

– Та девушка из Сент-Антуана, дочь Рут, – пояснила мать.

Я зашел в дедову спальню и повалился на кровать прямо в одежде, не в силах ее снять. Уснуть долго не получалось. Здесь тоже зудели комары, во рту пересохло, оттого что саднящая губа не позволяла его закрыть. Но больше всего мне докучали мысли. В голове один за другим вспыхивали кадры прошедшего дня.

Я повернулся на бок и попробовал успокоиться. Я думал о сестре Беате. Я думал о деде, на чьей кровати – на чьем смертном одре – я лежал. Я думал о Кейтлин и о матери. Напоследок, перед тем как заснуть, я подумал о Бенуа.

ПЕРЕД ТЕМ как пойти к Кейтлин, я нахлобучил на голову бейсболку.

Кейтлин оказалась в трапезной, она сидела на стуле перед зеркалом. Явился я, похоже, не вовремя: она рисовала на глазах длинные лисьи стрелки, собираясь танцевать. Увидев меня, она отложила коробочку с гримом на пол.

– Что у тебя с губой?

Она повела меня в подвал тем же путем, что и в прошлый раз, и так же торопливо. Кота, который увязался было за нами, она прогнала.

– Я тебя еще вчера ждала, – сказала она.

Я соврал, что упал с велосипеда. Она открыла подвал и вошла, велев жестом идти за ней.

– Я искала тебя из-за голубя, – пояснила. – Нужно ему помочь.

Глаза не сразу привыкли к темноте. Я узнавал очертания коробок и мебели. Голубь сидел на том же месте, словно и не шевельнулся за все это время. Крылья его поникли, глаза покрылись пленкой. Он казался высеченным из камня, и я удивился, когда по его тельцу вдруг пробежала дрожь. К блюдцу с зернами он не притронулся. В оперении появились проплешины: в нескольких местах сквозь перья просвечивала кожа. Переломанные лапки по-прежнему путались в выцветшем полотенце, потяжелевшем от птичьих экскрементов.

– Я из-за него страшно психую, – сказала Кейтлин. – Каждый раз, когда пытаюсь заснуть, мне кажется, я его слышу.

– Что ты хочешь сделать?

На этот раз я был настроен решительно. Я собирался поймать птицу во что бы то ни стало, не обращая внимания на биение ее сердца и дрожь в крыльях.

– Убить его, – отозвалась Кейтлин.

Кажется, мне не удалось скрыть испуг. Кейтлин опустила свои накрашенные глаза, и я понял, что она не собирается делать это сама.

Заметив, что она смотрит на мои ладони, я рассмеялся. Птица вздрогнула.

– Я могу его схватить. Покормим его семечками, – торопливо предложил я.

– Поздно. Я чего только не перепробовала. Он даже не пытается вырваться, когда я беру его в руки.

– Я еще никогда не убивал живого существа.

– Он страдает, – сказала Кейтлин. – Мы должны это сделать. Боль хуже смерти. Он не знает, что такое смерть. Его страх – всего лишь инстинкт.

Мы молчали, уставившись на голубя. Он внимательно смотрел на нас, прислушиваясь к нашему шепоту. Сидел он под прислоненным к стене деревянным поддоном – на него, видимо, укладывали мешки с известью или цементом. Я медленно шагнул к нему, успокаивающе цокая языком. Голубь не испугался. Он почти не шевелился, глядел на меня чуть ли не с любопытством и подпустил меня совсем близко. Оставалось только протянуть руку. Взлететь он бы не смог – крылья уже не позволяли.

Я могу прихлопнуть паука. Комара тоже легко, да и пчелу. С мотыльками уже сложнее: их толстые и мохнатые тельца, кажется, могут кровоточить. В свете лампы словно видишь, как бьется у них сердце. Убивать теплокровное животное мне еще не приходилось. Но позади меня стояла Кейтлин, и я протянул руку к поддону.

Голова под бейсболкой вспотела, на губе тоже выступил пот, и рана от этого саднила. Я схватил поддон и бросил с размаху на пол. Доски затрещали, взвилось бледное облако пыли. Грудь снова прорезала раскаленная добела боль, как тогда в Сёркль-Менье.

Поддон раздавил только туловище голубя, голова и шея уцелели. Его клюв на миг удивленно приподнялся. Пленка на глазах опустилась и снова поднялась. Птица не издала ни звука. Даже когда узкая головка поникла, клюв остался закрытым.

Кейтлин попятилась к двери. Обернувшись, я увидел в ее глазах изумление, словно ей показали что-то неизвестное и захватывающее. Я пошел за ней.

Она закрыла дверь со словами:

– Я все уберу, когда высохнет.

Кейтлин вытирала руки об одежду, словно к ним что-то прилипло. На меня она не смотрела.

– А дед? – спросил я. – Теперь ты можешь объяснить, какое отношение к этим подвалам имел дед?