Аннэ Фрейтаг – Вечность в тебе (страница 16)

Может быть, ему не понравилось то, что я не попрощалась. Я хотела оставить записку, но не смогла найти бумагу, а обыскивать ящики в прихожей мне показалось неправильным.

Вообще-то, мне вовсе не следовало оставаться ночевать. И следовало догадаться, что заснуть я не смогу. Так и случилось. Я пролежала на диване почти три часа, глядя в потолок, потому что боялась заснуть. Боялась образов, которые только и ждут, когда я погружусь в темную часть своего существа. В эмоции, которые похоронила глубоко внутри себя.

Сразу после смерти Кристофера кошмары были настолько ужасными, что в конечном итоге я совсем перестала спать. По крайней мере, пока это было возможно. Результатом стали плохие оценки и обеспокоенная мама. Она несколько раз пыталась поговорить со мной об этом. «Об этом». Но о чем тут говорить? Ничто из сказанного нами не решило бы проблему. Так что я пользовалась любыми предлогами, чтобы отделаться от этих разговоров, и в следующий раз, когда гостила у отца, прихватила с собой одну упаковку таблеток из его неограниченных запасов снотворного. Папа страдает бессонницей и кошмарами. Всегда. Это у него семейное. Его мозг постоянно работает. А когда ему, наконец, удается заснуть, он попадает в мир, из которого никак не может найти выхода. То же было и с Кристофером. Только в гораздо более экстремальном варианте. Интересно, есть ли во мне эта темная сторона, которая только и ждет, чтобы в нужный момент обрушиться на меня? Как было с моим братом. Мама говорит, чтобы я не беспокоилась. Что одно не имеет ничего общего с другим. Не знаю, верить в это или нет. По ее словам, у отца всегда были проблемы со сном и кошмары. С детства. Она говорит, что они, как черта характера, часть моего отца, часть его существа, и что у меня все иначе.

Не знаю, права ли она, потому что с тех пор, как начала принимать его таблетки, я снова могу спать. Без страхов. Без сновидений. Конечно, время от времени прорываются воспоминания и какие-то затерянные обрывки, которые не несут никакого смысла, но они не так ужасны. Их я не боюсь. Большую часть времени мне вообще ничего не снится. Я принимаю таблетку и погружаюсь в приятную пустоту. Черную дыру, которая окутывает меня, накладывая герметичный фильтр на мои воспоминания. О моем брате, лежащем мертвым на брусчатке. Его ногах, сломанных, как ветки, его темно-красной крови, которая густо сочится в стыки между плитами мостовой, его лице, которое больше не похоже на лицо моего брата, и его пустых голубых глазах, которые водянисто смотрят сквозь меня, потому что больше не могут меня видеть.

Большую часть времени у меня получается абстрагироваться от этого, подумать о чем-нибудь другом. Как будто дневной свет – это криптонит страхов. Но все, что вы подавляете, таится во тьме. Оно просыпается, когда вы устаете. Словно зверь, выходящий ночью на охоту. А таблетки берут его за поводок и снова возвращают в клетку.

В пятницу, ночью, на диване в гостиной Джейкоба поводка не было. Поэтому я вдыхала и выдыхала, наблюдая за колеблющимися тенями ветвей, пока, спустя три долгих часа, наконец, не выдержала и не встала. Я пошла на кухню и приготовила себе чай. А потом приступила к уборке. Убираясь, я все гадала, как Артур и Джейкоб получили такую квартиру. Она совсем не похожа на квартиру молодых парней. И большая. И довольно дорогая, наверное.

Перед тем как уйти, я сложила постельное белье и оставила его на диване. Снаружи было еще темно и холодно. Воздух был морозно-голубым.

Домой я шла пешком. Улицы и тротуары были призрачно пусты, а мир – пугающе молчалив. Как будто человечество покинуло Землю, забыв про меня. В тот момент я физически ощутила одиночество. Словно боль. Я искала какую-то связь. Что-то, что освободит мою голову от всех этих мыслей. Поэтому я остановилась и написала Джейкобу сообщение.

И примерно с того момента жду, когда он мне ответит.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Артур, откусывая кусок тоста с сыром, отчего крошки падают на пол.

– Да, – раздраженно отвечаю я.

– Ты злишься, – замечает он. – Почему ты злишься?

– Я не злюсь.

– Нет, злишься.

Я поворачиваюсь к брату спиной, и становится тихо, только время от времени слышно, как он откусывает и жует свой тост. Такой похрустывающий звук, который постепенно затихает.

– А как там дела у Луизы?

Чего и следовало ожидать. Деликатности у моего брата, как обычно, ноль.

– Почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто. – Я не верю ни секунды. – Ну, так как у нее дела?

– Без понятия, – говорю я и достаю из холодильника лосось.

– Момент. Она ночевала у нас в пятницу, и с тех пор вы не списались?

– Нет. И что? – Ложь. По правде говоря, она написала. Но я не ответил.

– Почему? – спрашивает Артур.

– Почему что? – спрашиваю я в ответ.

– Почему вы не списались? У меня сложилось впечатление, что она тебе нравится.

– А у меня сложилось впечатление, что это не твое дело.

– Ой-ой.

Дверь кухни открывается, и наш разговор заканчивается. Щеки Джулии, одетой в махровый халат, раскраснелись, а голова обмотана полотенцем.

– Ну что, – усмехается Артур, – накупалась?

– Накупаться невозможно, – говорит она.

– А вот и нет, возможно, – он берет ее за руку. – Кончики твоих пальцев похожи на изюм.

– Потому что я должна использовать возможность накупаться впрок, ведь у меня нет ванны.

– Конечно, у тебя есть ванна, – говорит он и встает. – У нас в квартире.

Я отворачиваюсь, как будто увидел слишком интимный момент. И почему-то это именно так, ведь большинство женщин мой брат обычно только доводит до двери. Если вообще доводит. Они не остаются. И не принимают ванну. Они приходят лишь на пару часов, а потом уходят. Этот Артур – какой-то новый.

– Что ты там готовишь? Пахнет вкусно, – спрашивает Джулия, которая внезапно оказывается рядом и заглядывает мне через плечо.

– Будда-боул[6], – говорит Артур таким тоном, что мне больше всего хочется его ударить. Не все в нем ново.

– Хм, – произносит Джулия. – Я такого не знаю. Что это?

– Настоящая еда, – отвечаю я, коротко кивая на Артура и его скучный сырный тост, а затем снова перевожу взгляд на нее. – Тоже хочешь?

– С удовольствием.

– Эй, – говорит мой брат, – мне ты не предлагал.

– А зачем? У тебя же есть твой тост.

– Есть-то есть, но разве ты сам не сказал, что это не настоящая еда? Ты ведь не хочешь, чтобы у меня появились симптомы дефицита питания?

Против воли я улыбаюсь и, качая головой, достаю из шкафа над раковиной еще две миски. А потом мы втроем стоим на кухне, готовим еду и разговариваем. Играет музыка, пахнет лососем, лимоном, укропом и картофелем.

Все кажется идеальным. Но чего-то не хватает.

Или кого-то.

Каждые две недели я уезжаю к отцу. Это нормально, когда родители разводятся. Каждый раз ты бросаешь несколько вещей в рюкзак и отбываешь. Папа заезжает за мной – так же, как и каждую вторую субботу, – ровно в 12:15. И, кажется, в этот раз он взволнован тем, что забирает меня на выходные, не меньше, чем я. Иногда я задаюсь вопросом, зачем мы так поступаем. Ему нечем заняться со мной, а мне – с ним. За едой мы молчим, и даже когда разговариваем, то, по сути, ничего не говорим. Просто предложения и слова, лишенные смысла. Я как домашнее животное, которое он на самом деле совсем не хочет иметь, а он – просто скучный пожилой человек, который отдаленно напоминает мне моего брата, но который сам ни в коем случае не хочет о нем вспоминать. Даже о той его версии, которая заслуживает того, чтобы ее помнили.

Кристофер уже давно не бывал у нашего отца. Не знаю, кто первый отдалился, но знаю, что никто из них не хотел этого менять. Папа как-то сказал, что без Кристофера было бы проще. Без меня, наверное, тоже.

Иногда мне хочется, чтобы отпала необходимость приходить к нему, но потом я вспоминаю о тех – к слову сказать, редких – моментах, когда все было хорошо и мой отец был папой. И тогда я думаю, что в глубине души, возможно, мне все-таки будет его не хватать. Потому что, когда проходит достаточно много времени, вспоминаешь только о хорошем. Как будто ничего другого никогда и не было.

Мама говорит, что я не должна ехать к отцу, если не хочу, но, по-моему, на самом деле она очень рада, что я уезжаю туда на четыре дня в месяц. Это те четыре дня, когда ей не нужно испытывать угрызения совести из-за того, что она так редко бывает дома.

Мой отец не ужасный человек. По крайней мере, не совсем. Правда в том, что я его совсем не знаю. Так же, как и он меня. Мы как незнакомцы, тесно связанные друг с другом. Он понятия не имеет, что мне нравится или не нравится, какие фильмы я люблю смотреть или что люблю есть. Но, думаю, таких отцов много. Особенно, когда они в новых отношениях.

Его подругу зовут Марион, ей где-то около сорока, у нее нет детей, и она всегда на позитиве. «Проблемы существуют, чтобы их решать». Она пьет много чая, постоянно готовит овощи на пару и много двигается. Марион – преподаватель йоги и массажистка и действует как сильное седативное средство, из-за чего после знакомства с Кристофером чуть более года назад получила прозвище Флегмарион. Тогда я еще не знала, что «флегма» означает инерцию, медлительность, неуклюжесть, но после того, как брат объяснил мне это, тоже стала так ее называть. Придуманное мной Мари-Ом было неплохо, но у Кристофера вышло лучше.